А то, что будет завтра — будет завтра.

KlouKoma — секс по-питерски ты же спрашиваешь: «для чего нам драться?» просто ты любила в сопли убиваться. *** — Закрой свой рот, блять, — рычит Юнги, с силой сжимая в зубах сигарету. — Ты живешь страданиями, падаль! Тебе же лучше, когда кто-то тыкает тебя мордой в твое же дерь… — Хосок не успевает договорить. — Пасть свою закрой, сука! — повторяется Юнги, только теперь уже криком, не сдержавшись. Окурок с усилием тушит о шею Чона. Тот вспыхнул пущей яростью мгновенно, в ответку с разгону впечатывая беловолосому кулак в скулу. Мин, после того как отшатнулся, задетым взглядом прожигает из под челки. Глубоко вдохнув, он резко вцепляется мертвой хваткой в шею рыжего, с упоением сжимая пальцы, другой же рукой попадает по вмиг разбившейся губе. — Ублюдок блять! — Хосок дергается и царапает тыльную сторону ладони Юнги, в попытках избавиться от крепкой хватки на собственной шее. Потом неожиданно замирает. Последнее, что видит Юнги — стремительно летящую ему в ебало ярко оранжевую копну волос. Хосок вмазал ему бошкой по носу. Характерный звук, горячая кровь течет по губам. У беловолосого, казалось, звезды заплясали перед взором. — Уебок… — хрипит Мин, крепко сжав челюсти, ладонью прикрывает яро пульсирующий нос. Хосок же не останавливается. Валит его ударом ноги в живот на деревянный паркет их убитой квартиры. Седлает сверху, и теперь его руки ненасытно сжимают бледную, слегка заляпанную кровью, шею. — В какую руку ты вогнал иглу на этот раз? — остервенело шипит Чон ему в лицо. Закатывает правый рукав полосатой, безразмерной кофты Юнги. — В эту? — тычет ею в лицо Мина. — Конечно нет, тебе же левой колоться неудобно будет, — в голосе столько яда и презрения, что глаза Юнги мимолетно блестят от слез, он больше не в силах сопротивляться. Признает, что он жалкий кусок дерьма, зависящий от дозы. Который трусится от ломки ежедневно, в спешке идя за товаром, лишь бы прервать эти мучения. Который пиздит единственному близкому человеку, что у него нет проблем с наркотой, а после вгоняет шприц в вену на балконе засраной девятиэтажки, где они и живут. Хосок тем временем закатал левый рукав. На локтевом сгибе маячит несколько небольших, посиневших по округу, точек. Хосок больно, отрезвляюще кусает себя за щеки, лишь бы не издать жалобный стон. Он утыкается лбом в плече Юнги, устало прикрывая глаза. Нервно тянет в себя воздух, позволяя своим табачным ноздрям пропустить в себя хвойные нотки — это неизменный запах его родного. Он скользит лбом вниз, по руке, замирает напротив посинений. Мягко мажет по ним губами, зализывает языком, упорно не роняет на бледную кожу давно стоявшие в глазах слезы. Весь скованный от душевной боли, поднимается, затуманенно смотрит в удивительно сознательные глаза напротив: темные — зрачок занял все место. — Ты говорил что я твой наркотик, — устало шепчет Хосок. Юнги оплетает своими руками его шею, обнимает так отчаянно, словно вот вот потонет и это его последние секунды, чтобы попрощаться. — Прости, — тихо-тихо, на ухо, точно секрет. Юнги отстраняется. В нежный и усталый плен берет губы напротив. Сминает… делится собственным и забирает чужой кровавый привкус. Хосок впутывает длинные пальцы в белоснежные пряди, слегка сжимая. Забирает главенство, больно кусает за нижнюю губу и отстраняется, чтоб заглянуть в глаза. Вновь переводит взгляд на губы, целует, сплетает языки, ненасытно вдыхая. Хосоку так нравится им наслаждаться. С сожалением отрывается от сахарных губ и хриплым, низким голосом осаждает: — Пока ты кололся, я делал ради тебя, — отворачивается, стягивает с себя кожанку, а после футболку, что была под ней. Поворачивается к Юнги лицом. Вчера, после секса, беловолосый написал ему ручкой под сердцем, на ребре: «Я тебя люблю, но я сейчас не в адеквате». Теперь там не обычные чернила. Теперь там тату. Юнги пальцами завороженно ведет, молчит, сожалеет о том что он такой. За руку берет, без слов ведет на выход из квартиры, перед этим заботливо захватив мастерку и накинув на голое тело Хосока. На крыше садятся на забытый вчерашней ночью плед, закатное солнце слабо режет глаза. Юнги крутит им два косяка, Хосок спокойно следит за его действиями. За этими бледными, тонкими, трясущимися пальцами. За белокурыми прядями, которые развевает августовский ветер. Смотрит на слегка припухший и щедро покрасневший нос, на кровь окрасившую губы, шею и воротник полосатой кофты. На следы удушья на шее. На сережку в аккуратном, маленьком ухе. Он смотрит на него всего и ему болит так же сильно, как и обезболивает. Любит так сильно и ненормально, что настоящий наркоман из них двоих здесь именно Хосок. Все будет хорошо. Они накурятся, займутся сексом и уснут под звездным небом, а то что будет завтра — будет завтра. И не ебет, даже если завтра не наступит.