Подними крыло

Снова. Это происходило снова. Сколько можно, ему не надоело? Рису почти надоело. Рис вздохнул и взмахнул косой, пересекая истонченную нить несчастного; над трупом взвился голубой огонек, и Рис поймал его краем лезвия. — Может быть, хватит? — он стряхнул душу в бутылек к остальным и осуждающе уставился на Джека. — Мне, знаешь ли, не оплачивают переработки. Несносный смертный вытер окровавленный нож о собственные штаны и с ухмылкой сунул лезвие в поясные ножны. Очевидно довольный собой, он стоял, гордо расправив плечи, и, как и во все прошлые встречи, жадно пожирал Риса глазами. Рис неловко поежился и тоже зачехлил лезвие косы. Не хватало только как в прошлом месяце, цепануть кого-то случайно и снова писать объяснительные, до сих пор мозоль с пальца не сошла. — Не хватит, — укоризненно сказал Джек, смахнув невидимую пылинку с лацкана пиджака. — Как мне ещё с тобой увидеться? Я скучал по твоей сладкой мордашке. Рис был мертв уже много лет, но человеческая душа, лежащая в основе его сущности, все равно отозвалась всплеском эмоций: болезненно закололо щеки и кончики ушей. Он распахнул крылья, чтобы укутаться в них и привычно исчезнуть подальше от этого странного человека, но Джек бросился к нему, предусмотрительно склонив голову под косой, и без всякого пиетета ухватил Риса за галстук. Удивление от неожиданной наглости отвлекло от перемещения, и Рис просто тупо уставился на алую ткань — единственный разрешенный яркий элемент рабочей формы — в чужой, вымазанной в засохшей крови, руке. Большой, загорелой руке. — Ты краснеешь! — Джек дёрнул его ближе, и Рис, раньше никогда не встречавший в своей работе такого неуважительного отношения, даже не смог разозлиться, только шагнул вперёд, увлекаемый натяжением ленты. — Смерть может краснеть? Запишу на свой счёт. Румянец тебе к лицу, тыковка. Запекло и шею. Он отвык от присущих живым эмоций… но это не было неприятно. Рис осторожно высвободил галстук из чужих пальцев, выслушал ещё одно замечание на тему «у Смерти холодные ладошки» и, сам не до конца понимая, почему он это терпит, а не просто вызовет коллегу на подмогу или прикроется крылом, исчезая, поправил: — Я не «Смерть». Просто жнец. Сам Смерть давно не занимался полевой работой, предпочитая корпеть над отчётами и бумагами — настолько, что Рис уже пять раз переписывал кодекс жнецов в качестве наказания и подозревал, что это число будет расти. Человечности в Рисе все ещё оставалось слишком много, чтобы выполнять работу без следуемых за эмоциями нарушений. — Сходишь со мной на свидание, «просто жнец»? — вопрос Джека отвлёк его от мыслей о начальстве, и Рис чуть нахмурился, в очередной раз застигнутый врасплох. Мог бы уже и привыкнуть: Джек, по неизвестной причине способный его видеть не только за мгновение до рассечения собственной нити, продолжал говорить про свидание с самой первой встречи, когда Рис пришел за невинно — или винно, не Рису судить — и преждевременно убитым человеком. Он успел только взмахнуть косой, как наткнулся на жадный взгляд разноцветных глаз. «Вау, — сказал тогда Джек. — Ты красивый. Как насчёт пропустить по стаканчику?» В тот раз Рис сбежал, едва успев подобрать огонек души, растерянный и удивленный; в следующий Джек, вымазанный в крови с ног до головы, его уже ждал с тем же вопросом. Сияющий, с широкой улыбкой и такой красивый, что у Риса впервые в посмертии защипало глаза. А ведь Рис даже при жизни не был на свидании; напуганный непривычным комком эмоций там, где у него когда-то было сердце, он закутался в крылья и исчез, чтобы не пришлось отвечать. И с тех пор, благодаря жаждущему встреч и не стесняющегося пустить в ход пистолет, нож или удавку Джеку, работы прибавилось кратно; а ведь когда Риса, не набравшего хороших поступков для рая, но и не совершавшего достаточно плохих для ада и застрявшего посередине небытия, уговаривали согласиться на работу жнеца, о переработках не было сказано ни единого слова. — Какой-то ты грустный, кексик, хотя работа у вас, ребят, должна быть веселая, — снова отвлёк его Джек и ухмыльнулся. — Знаешь шутку? Открывает как-то искатель Хранилища дверь, а за ней — смерть с косой, только мелкая совсем, чисто карлик. Схватился искатель за пулемет, а смерть ему говорит: да не ссы! Я не за тобой, я — импотенция! Уголки рта дернулись в сдерживаемой улыбке. Рис прищурился, пытаясь не рассмеяться, и Джек, довольный, что его шутку оценили, продолжил: — А я ведь до сих пор не знаю как тебя зовут, — он стоял достаточно близко, чтобы Рис видел плавные переходы синего и зелёного на его разноцветных радужках, пытаясь справиться с бушующей внутри бурей, требующей то ли немедленно сбежать, то ли коснуться Джека, провести пальцем по загорелой огрубевшей коже. — Ты-то знаешь, что кричать, когда твои длинные ноги окажутся у меня на плечах, а что делать мне? У тебя есть имя, тыковка? На этот раз смущение оказалось почти мучительным; Рис отступил на шаг, чувствуя, как краска густо заливает лицо, потом ещё на один, и, прежде чем закутаться в крылья, крепче перехватывая косу, пробормотал: — Рис. Меня зовут Рис. И, успев увидеть, как расцвел в победной улыбке Джек, исчез в вихре черных перьев. *** Солнечно-желтая нить трепетала, билась на ветру, почти выпав из мирового плетения; Рис видел на ней истонченную точку, стонущую от страха перед его косой и не способную и дальше пропускать сквозь себя волю судьбы. Удар сирены прожарил внутренние органы, удивительно, что Джек его вообще дождался и даже был способен слабо, но все же улыбаться. Рис присел рядом, на нагретый лавой и исписанный эридианскими письменами камень, прикрыл Джеку ноги крылом, чтобы тому было не так страшно, и все же исполнил свое тайное желание и прикоснулся, сжал большую ладонь Джека в своей, удивился температуре кожи. Горячо. Джек с трудом приоткрыл глаз, поморщился; с него слетела маска, и второй глаз, пересеченный шрамом, его не слушался. — Привет, тыковка, — просипел он едва слышно. Силы покидали его с каждой секундой, и в Рисе, пусть и привычном к чужой агонии, все равно взметнулось сочувствие. Он крепче обхватил чужие пальцы и чуть наклонился, чтобы Джек лучше его видел. — Пришел перекачать меня в облачное хранилище, Вальхаллу программистов? Я же умираю в бою, это считается? Рис ему улыбнулся, ковыряя пальцами свободной руки заевшую застёжку чехла косы. Джек, несмотря на свое состояние, держался за жизнь зубами и не прекращал болтать: — Мы так и не сходили на свидание, — вздохнул он, искренне опечаленный. — А теперь я лежу и умираю, как и хотел: с горячей цыпочкой в теплом месте, горячая цыпочка это ты, пирожок, если не понял. Какие у жизни тупые шутки. Зато меня не смогут разобрать на органы, как бабка пугала. Кексик, обещай, что придёшь посмотреть, как черти тыкают в меня пиками, раз я в тебя своей пикой потыкать не смог. Как Джек ни пытался на пороге перехода в другой мир строить из себя крутого парня, силы из него утекали, нить бледнела, и ждать уже было нельзя. Рис печально посмотрел на только-только зажившую мозоль от объяснительных, вздохнул и, подцепив пальцем трепещущую в ожидании взмаха его косы нить, прижался губами к истонченной части; под прикосновением нить завилась, запульсировала, зажглась ярко, набираясь от него сил, а потом натянулась резко и крепко. Всё. Мойры вернули нить жизни Джека в плетение. Мистер Блейк — господин Смерть — когда узнает, заставит Риса переписывать кодекс жнецов ещё шестьсот шестьдесят один раз, не вставая из-за стола. Порозовевший Джек с удивлением приподнялся на локте, ощупал живот под опаленной тканью, раздражённо поморщился, обнаружив в свитере широкую дырку, и тут же перевел на Риса обалдевший взгляд человека, только что избежавшего прикосновения небытия. — Что, ты лучше не дашь мне умереть, лишь бы не видеть меня и в посмертии? — Джек в притворной обиде изогнул губы и торопливо приложил руку к уху, когда услышал неловкое бормотание Риса. — Что-что? Воин оттоптал мне уши. Такое нарушение кодекса точно карается чем-то серьёзным, возвращением в мир людей на новый цикл, например, но… Но Рис был готов рискнуть. Теперь бы только убедить мистера Блейка, что третье за всю карьеру Риса возвращение нити в плетение никак не окажет влияния на течение реки судьбы. — Я сказал, — повторил Рис, краснея от неловкости и нервного предвкушения, — что схожу с тобой на свидание. Джек немедленно расцвел, и вместе с его радостью и окружающий мир стал ярче; уже давно мертвому и привыкшему видеть мир в серых тонах Рису было такое в новинку. Быть может, он всё-таки заслуживал немного красок в своей новой не-жизни? Лишь бы… не пожалеть ни о чем.