Я жду

Олег пришёл к себе домой, в небольшую, но ухоженную и уютную квартирку на окраине города. Та была небольшой и светлой, однако по ясной только ему и самым близким людям причине там было так пусто и тихо. На самого хозяина эта гробовая тишина тоже нехило давила. В плане, да, он редко бывал дома и постоянно пропадал на работе, но раньше как будто она жила, а теперь навеки потухла. Он привычно повесил куртку, снял обувь, в носках прошёл в ванную, умылся и посмотрел на себя в зеркало. Тот оперелся устало выпрямленными израненными руками на раковину и вгляделся внимательно в лицо напротив. Влажное, вымотанное, более бледное, чем обычно. Губы сухие. Глаза темнее стали. Наверное, изменения всё же внутри, а не снаружи. Волкову страшно злостно и обидно. До зажмуренных глаз и белых костяшек, до разбитых коленей и подступающей к горлу тошноты, которую хочется сглотнуть слюной или запить водой из ржавого крана, но всё никак не получается. Словно этот ком в области кадыка остался жить там, с того самого момента, как произошло его первое расставание. Месяц. Месяц и двенадцать дней. Олег не считал, или пытался убедить себя, что не считал. Что забыл эту злосчастную дату, когда всё с того момента пошло полностью наперекосяк. В бумажном календаре, что стоял у него на письменном столе, бумагу с конкретно этим числом особенно жестоко вечером, по приходу домой смяли и выкинули в мусорное ведро. О, эту дату он, наверное, запомнил навсегда. Выжег себе в памяти, прямо в мозгу, да так, что оно отпечаталось там навечно. Второе марта. Март, второе число. С того момента Олег ненавидел число два. И весну. И этот чëртов календарик, так, на всякий случай. Он как будто потешался над собственным хозяином. «Сегодня второе марта! Международный день спички!». Да о какой спичке может вообще идти речь, когда Олег потерял буквально смысл его жизни, такой тёплый и близкий, родной, а теперь настолько далёкий? В том порыве злости он вообще выбросил его, а бонусом переломал всю посуду на кухне. Она не виновата, просто билась легко и попала под горячую руку. Волков часто шёл на поводу у эмоций, хотя иногда оставался сдержан, не так уж и часто: семнадцать лет, все дела. Он хотел бы думать чаще, и очень даже умел это, но когда сердце предлагало вариант приятнее, он прислушивался к тому, что хотел. Их легко разделять, сразу понятно. Сделать всё домашнее задание — мозг, пойти за гаражи после уроков — сердце. Сохранить здоровье — мозг или после банки пива закурить — сердце. А потом один раз он снова встал перед сложным выбором, подвешенным в воздухе. Это было связано с немного более сложными вещами, чем-то потруднее любого пива и любых гаражей — отношения. Он встретил новенького в своём классе, Сергея Разумовского, который перешёл из соседней школы в девятый класс. Снова выбор: дружить с ним, закапываясь в песок — мозг или полюбить — сердце. И снова очевидно сердце. Это были первые отношения Волкова, до этого он только бессмысленно гулял с красивыми девушками по центру Санкт-Петербурга и отчаянно пытался не зевнуть, чтобы не обидеть. С Разумовским было проще, ведь их обоих устраивала романтика побитых подъездов, атмосферных вечеров на балконе старой малоэтажки и поцелуев на закате. Всё это вызывало призрачное спокойствие, чувство, что всё ещё не так уж и плохо. Такое счастье, которое они упорно скрывали, продлилось где-то полтора года. Нет, Волков не мог себе лгать. Хотел думать, что забыл, что давно не помнил. Один год, три месяца и пять дней. Если бы мог, то помнил бы до каждой минуты. До каждой секунды. От мига, когда всё хрупко началось и вплоть до мига, когда всё-таки окончательно рухнуло. Серёжа далеко не всем был по зубам. Изначально можно было заметить только одну его грань: начитанный душнила, а потом открылись и другие, потайные — например, его хитрость, уверенность и смелость. Наверное, эту грань сложной фигуры под названием Разумовский он и полюбил. И много других деталей, которые замечал только Олег. Никто не знал, кроме него. Что у Сергея длинные красивые рыжие пряди, обычно в пучке или хвостике, такие мягкие и приятно пахнущие чем-то практически неуловимым. Что у него небесно-голубые глаза, проницательные и внимательные. Веснушки на щеках и родинки по всему телу. Худые пальцы, тонкие брови, заразительная улыбка, сухие губы и свой собственный аромат. Такой Волков не чуял больше нигде. В какие бы парфюмерные магазины тот не заходил, намеренно выискивая подобный запах, нигде не было его: одновременно зёрен кофе, только что купленной новой книги, миндаля, ванили и вишнёвого сидра. Этот запах Олег вспоминал по ночам, заставляя беспокойно ворочаться, обнимая руками подушку, он являлся к нему в кошмарах. И одновременно в самых лучших снах. Волкову не нравилось его вспоминать, он яро отрицал самому себе, что хотел бы вернуться в начало их отношений, когда всё было лучше. Он так не желал, что мучался бессоницей, намеренно пялил в стену до самого рассвета, а потом ехал на учёбу. А ещё эти сны заставляли доставать телефон из-под подушки в пять часов утра, зайти в знакомую переписку и одëрнуть себя, потому что он сам всё и закончил. Последнее сообщение было именно его. «Надеюсь, наши пути больше никогда не пересекутся. У меня к тебе чистая ненависть» Да, точно, Волков сам не выдержал после очередной ссоры и бросил его в пылу эмоций, а когда те разошлись по домам, добавил это сообщение напоследок, которое стало последним. Они всё ещё ходили в одну школу и учились в одном классе, но максимально отдалились, даже на разных концах кабинета сидеть стали. Может, оно и к лучшему. Он так долго терпел все выходки, так упёрто оставался рядом с Разумовским, просто мечтал навеки остаться рядом в юношеской свежести и беззаботности. Но так не вышло, всё равно рано или поздно пришлось бы повзрослеть. Споры начали возникать всё чаще: на той же кухне, где Олег сейчас ел каждый день, в гостях у Серёжи, на улице, в школе, буквально везде. Их отношения просто не выдержали всего этого и рухнули. Громко, с грохотом, сильно, словно обвалилась огромная высокая башня, упирающаяся носом в самые облака. Парни пытались спасти, бесполезно. Они всего лишь мелкие букашки по сравнению с этой башней. Можно было винить время, обстоятельства, других людей — однако в первую очередь всё равно себя. Волков смутно помнил первое марта. Первого марта он пришёл домой после школы и дополнительных занятий по немецкому языку, поболтал с друзьями по телефону, покурил, сыграл в какую-то игру. Написал Разумовскому, но тот из-за учёбы и подготовки к будущим экзаменам не смог прийти. Обдумывая это сейчас, он, наверное, уже хотел всё закончить и придумал отговорку. А второго марта они расстались, по инициативе Олега. Худший день в году. Хуже того дня, когда Волков разрисовал всё здание собственной серой школы красочным граффити, а завуч узнала, не оценила желание помочь и отвела к строгой директрисе. Хуже того дня, когда он шлялся до ночи где-то, а потом пришёл домой пьяным в стельку и получил от отца. Хуже даже того дня, когда тот из-за оценок чуть не остался на второй год. Хуже всех дней в его жизни. Ему снова мерещился тот спокойный голос, те длинные рыжие локоны, те тихие смешки, та забота и искренность. От этих воспоминаний хотелось рвать на себе волосы и крушить весь дом: с агрессией он справлялся откровенно херово. Если бы он мог вернуться во времени, то не совершил тех же тупых ошибок. Он долго думал об этом, не выходя с ванной уже несколько минут и неосознанно испепеляя взглядом зеркало напротив, сжимая пальцами раковину. Серёжа даже ему снился пару раз. Волков скупил все пакетики растворимого кофе во всех ближайших продуктовых магазинах, чтобы этого больше не повторилось. Так больно. Волков уже бил зеркало один раз, муторно заменял его и потратил много денег, но сейчас почему-то ему захотелось сделать это снова. Он понял, что ненадолго успокоился только раз за эти полтора месяца: когда костяшки оказались все в крови, а на полу рассыпались сотни кусочков хрупкого стекла. Нет, не отпустил. Ненавидел и любил. Всё ещё. Разумовский, как будто почувствовав все эти мысли, что так откровенно и нагло копошились у него в мозгу, написал ему. Олега привело в себя уведомление на телефоне, короткое и звонкое, и он, выдохнув, посмотрел пришедшее сообщение. Там, сразу после слов, наполненных чистой злостью, сказанных по неосторожности полтора месяца назад, следовало: «меня родители вышвырнули из дома» «можно прийти переночевать? мне больше некуда идти. я сразу уйду и больше не потревожу» Волков сильно сжал телефон, удивительно, что он даже не треснул от сильного давления. Если бы Олег мог, то давно бы выкинул его в окно и навеки забыл: без него действительно лучше. Не будут постоянно, без передышки названивать незнакомые номера. Не будут просить забрать с бара друзья из плохой компании, с которыми было весело только пить. Не будет писать Разумовский. Потому что Олег знал себя. Знал чертовки хорошо и понимал, что от себя ожидать, в отличие от Серёжи, который даже спустя столько времени после знакомства оставался совершенно необузданным: резким и бурным. А себя знал. И знал, что впустит, хоть и пытался корчить из себя что-то. Нет. Бесполезно. И он даже не стал сопротивляться порыву, мгновенному желанию. Мозг вновь говорил, пытался отчаянно что-то донести, но Волков его снова не послушал. Как-нибудь потом, возможно. «Приходи. Я жду» Олег немного зависает, прежде чем нажать заветную кнопку «отправить», и, когда он её нажал, то не знал, что по ту сторону послышался вздох облегчения. Разумовский стоял около своего малоэтажного дома, с крайне небольшим багажом вещей. В любимой футболке и джинсах, с школьным рюкзаком на одном плече. На улице стоял крепкий весенний холод, но Серёжа никак не мог согреться. Сегодняшним вечером тот снова поссорился со своими родителями, а если точнее, с матерью. В принципе, не нужно было совершить много очевидно плохих вещей, чтобы получить, для спора в этот раз хватило только найденных в куртке сигарет. Разумовский никогда сам не любил сигареты и их противный горький запах, недолюбливал медленное превращение школьной уборной в откровенную парилку, а потом сам закурил. После расставания. Обнаружили пачку довольно быстро. Сколько он там уже курил? Ровно столько же, сколько времени прошло с расставания. Когда парни окончательно разошлись, Серёжа тут же пошёл в магазин у дома, купил себе вкусную газировку с виноградом и сигареты, которые Волков любил и рекомендовал: «Кент» с ментолом, снаружи которых всегда прикладывали приятный бонус в виде натуралистичных картинок со слепотой и импотенцией. Вышел в небольшой парк во дворе, со всеми прибамбасами в комплекте вроде небольшой речки со статными лебедями, сел на единственную свободную скамейку. Открыл банку с газировкой, закурил прямо здесь, не думая, что его могут выгнать. Смотрел на отражение своего потерянного лица в воде. Думал, что делать и как жить дальше. Честно? Не придумал. Призрачный план на будущее оставался кристально ясен: стать великим программистом после университета, добиться успеха, всем помочь. Это всё понятно. А с кем теперь проводить бессонные ночи за бесполезными философскими разговорами? С кем сидеть за одной партой? С кем вообще общаться, когда единственный близкий человек бросил так неожиданно и без особых размышлений? Когда они расстались, у обоих в голове оставалась только одна мысль, чёткая и понятная: «ну и гандон». И всё просто: разошлись на очевидно плохой ноте, забыли все хорошие моменты вместе и стали бесконтрольно плеваться друг в друга желчью. Пару общих друзей, например, та же Лера Макарова, слушала конфликт вообще с обеих сторон. По её собственным словам, проще выстрелить себе в башку. Но жизнь иногда преподносит странные сюрпризы. Разумовский знал, что на утро мать будет снова писать ему, умолять вернуться и спокойно всё обговорить, а терять ведь нечего — вернётся, нельзя бросать семью. Но этой ночью точно надо было у кого-то перекантоваться. А больше всего в жизни Серёжа доверял в этом плане именно бывшему парню. Он в последний раз взглянул на свой дом, поправил сползающую лямку рюкзака, перечитал то старое сообщение Волкова, пробежав по нему глазами и направился в сторону давно знакомого адреса. Надо держать в голове, что его всё равно ненавидят, всей душой. И он, по идее, тоже должен. Пока не получалось. И это совсем ничего не значило. Просто Волков дал ему ночлег в собственной квартире на ночь, пока родители на даче, из большой доброты, а не любви. Олег никогда бы не бросил в беде, и Сергей это знал. Не стоило на что-то рассчитывать. Они увидятся в последний раз, и Разумовский точно навсегда исчезнет, это он гарантировал. Несмотря на то, что гарантировал это и в прошлый раз. Но Волков поверит ему столько раз, сколько необходимо.

***

Месяц и двенадцать дней. Это большой промежуток времени. Волков слышал, как за тридцать дней люди худеют, получают повышение на уважаемой работе, начинают зарабатывать — в конце концов, хоть что-то хорошее делают со своей жизнью. А Волков остался на том же месте. В той же яме, которую добровольно сам себе вырыл. И он думал, что, впрочем, всё ещё не так плохо. Так же прогуливал особо скучные уроки (читать как «почти все»), так же прятался по переулкам и пробовал самые разные прелести, так же бил тату, забивал на правила и не думал ни о чëм. Подумал, что это просто черта характера. Ага, конечно. Ну нет уж. Пора признать: Волков в полном дерьме. А осознал тот это сразу же, как на пороге квартиры снова странным образом, поздно вечером объявился его бывший парень. Такой же образ, который в последнее время являлся ему во снах, снова возник напротив, весь замёрзший и уставший. И Олег понял, что делу крышка. Он искренне не понимал, что ему изначально вообще понравилось в бывшем. Пытался перенять это на других красивых девушек в его жизни: хотел полюбить за длинные рыжие волосы, за голубые глаза, за веснушки, за глупый подбор одежды или за упëртость, за сильный характер. Не получалось. Только сейчас дошло. Ведь тот любил не отличительные черты внешности, а самого Серёжу. В целом. Просто за то, какой он сам по себе. Неидеальный и живой. – Привет. Прости, что так поздно, но это было срочно. Начал чуть неуверенно Разумовский, отводя взгляд. Что вообще говорят в ситуациях, когда тебя резко вышвыривают из дома, и тебе приходится идти домой к своему единственному бывшему парню? Кто-то ещё вообще сталкивался с подобным? Тем более, что закончили они явно не на хорошей ноте, да чего уж там: вся их песня была наполнена плохими нотами, хотя они всё равно до последнего держались за хорошие. Несмотря на то, что на улице стояла середина апреля, Санкт-Петербург радовал исключительно плохой погодой: постоянные дожди, снегопады и холод, бесконечный холод. В этой квартире теплее почему-то не стало. Как будто только хуже. – Я понимаю, родаки у тебя то ещё дерьмо. Только у меня всё ещё одна кровать. – Ничего, раньше же умещались. Только пожал плечами Серёжа и усмехнулся тихо, снимая мокрые от луж на дороге кроссовки и проходя в давно знакомую комнату, ставя рюкзак на пол, практически пустой. Волков в голове у себя отметил: так-то оно, конечно так, и в те времена они тесно умещались на его кровати, прижимаясь друг к другу, но теперь всё изменилось. Всё их общение вообще стало ошибкой, всё слишком изменилось за короткий промежуток времени. Хотя бы то, что сейчас парней связывали исключительно дальние, общие воспоминания, которые превратились в пыль, как только отношения закончились. Но Олег редко убирался, поэтому хранил пыль на полках. Разумовский хранил её в старых книгах. Сергей встал посередине и осмотрелся, поначалу искренне не понимая странное чувство конфуза. Конечно, смущал сам факт его пребывания здесь после всего произошедшего, но будто и здесь что-то кардинально изменилось. А потом до него дошло. Потрёпанные светлые обои остались теми же, постеры рок-групп криво покоились на стенах, всё так же стойко стояли письменный стол, стул и постель. Однако комната опустела, и всё из-за Сергея. Пропали их общие фотографии в рамках, исчезли все его подарки, любое упоминание о продолжительных отношениях полностью стëрлось, словно их никогда и не было. Разумовский кратко пожал плечами: справедливо. Но он так не сделал. Даже оставил футболку, большую и удобную, которую ему добровольно отдал Волков. Не смог. Его школьная подруга Юля Пчëлкина предлагала ему сжечь её, разорвать, хотя бы отдать обратно хозяину. Она в принципе предлагала достаточно радикальные способы: навести порчу по красивым гадальным картам, как-то изощрённо отомстить, заставить влюбиться в Разумовского снова и разбить хрупкое сердце. Серёжа сразу отказался и про себя понял, почему все её бывшие парни сейчас жили крайне невесело. Потому что он не хотел вредить. «Но ведь любое расставание — это одна сплошная боль и страдание!» — восклицала удивлённо будущая журналистка, однако Серёжа только отрицательно качал головой. Вообще, да, так и есть. Однако это было не то расставание, когда вы ненавидели друг друга до скрипа зубов и вечно строили козни. Да, отдалились, даже в глаза друг другу с того момента не смотрели, хоть и Разум скучал по родным карим зрачкам, но желал только счастья Олегу в будущем. И, кажется, какое-то у него всё же появилось. Он скромно поставил свой небольшой инвентарь на тумбочку, — телефон, зарядка, проводные наушники и пачка сигарет, — а после краем глаза заметил фотографию. На том же месте, где когда-то стояла рамка с ним и Волковым, когда Разумовский насильно заставил их провести хоть одну совместную фотосессию на старый аутентичный полароид, стояла новая. На нём стоял Олег на фоне типичной, истинно петербургской романтики, разводных мостов и улыбающаяся девушка. Практически с него ростом, со светлыми волосами до плеч, голубыми глазами, с бордовой помадой и в проколах. Ира. Ира обучалась у них в классе и, похоже, сильно сблизилась с Олегом за эти месяц и двенадцать дней. Скрывать нечего: привлекательная, красивая, ухоженная, со своими принципами, гордая и хитрая. Она успешно влилась в основную компанию пацанов их класса, так как носила косухи, слушала AC/DC, надевала всё чёрное и тусовалась ночами напролёт. Волкову не подходила эта безбашенность. Разумовский знал его долгое время и был абсолютно уверен, что их возможная любовь долго не протянет. С другой стороны, какая ему должна быть разница? Серёжа просто пришёл к нему переночевать в критической ситуации. Волков просто впустил из вежливости и старых связей. Может, Разумовский вообще не его типаж. Хотя что-то общее у них с Ирой было: высоко поднятый нос, язвительность. Голубые глаза. – Пойдёшь курить? Послышался сзади знакомый голос в области проёма, пока Серёжа всё ещё глазами сверлил эту несчастную картинку, сделанную не с полароида, а с дорогущего телефона — это сразу видно. От такого тона Серёжа аж чуть вздрогнул, так как он прервал полную тишину. Олег никогда не отличался особой гостеприимностью и открытостью. Он высказывал вещи прямо, без лишней воды, ëмко и кратко. Не понимал часто каких-то очевидных намёков, мог затупить. С этим раньше было сложно справиться, однако, если Волков захочет, он нужную мысль преподаст самыми верными и точными словами. Разумовский не ответил на вопрос, даже не двинулся особо со своего места, только продолжал долго и упорно смотреть на фотографию на столе. – Вы с Ирой встречаетесь? Неожиданно спросил он, отвечая вопросом на вопрос. Будет неудобно, если Олег правда за это время нашёл себе кого-то лучше. И обидно. Прошёл всего месяц и двенадцать дней. Это совсем небольшой отрезок времени, катастрофически маленький, чтобы начать с кем-то снова встречаться. Наверное. По крайней мере, для Серёжи это было так. А может, они просто «мутили». Это совершенно другое и значит другое. Многие почему-то думают, что оба слова сами по себе равнозначны. Но мутить — это зависать вместе в барах до утра, веселиться, сосаться с языком у всех на виду и считать своей собственностью, может, вообще только спать. А они с Волковым именно встречались. Искренне любили друг друга, переживали. Олег всегда защищал его от нападок хулиганов, да так, что они потом ещё долго не подходили, а после их регулярных потасовок Серёжа бережно сидел и перевязывал ему раны, причитая, зачем он вообще полез в пекло один против троих. Ответ всегда один — «я хотел тебя защитить». Олег и сейчас хотел. Но не смел. – Да нет, она просто подруга моя. Гуляем вместе много, часто видимся. Волков оперелся рукой на дверной проём, открыл рот, думал добавить какую-то фразу и передумал, закрывая рот. Хотел добавить в конце что-то вроде «не переживай, я всё ещё только твой». Он всегда так говорил, когда Разумовский в приступе очередной истерики начинал сильно ревновать к самым разным людям, которые после ссоры всегда заканчивали в вечном блоке. Он всё ещё их так и не разблокировал, так и не вернул прежнюю связь. Хотя мог, он ведь теперь оказался свободен. Просто почему-то не захотелось. Может, оно и к лучшему. – С подругой никто фотографию на столе не хранит. Язвительно усмехнулся в ответ Разумовский, верно подмечая и отводя взгляд от фотографии. Нет больше сил смотреть на это, одним-единственным фото можно было пытать. Если бы Разумовского посадили за стул, связали по рукам и ногам и заставили бы без перерыва смотреть на него, Серёжа бы сдался через две минуты и выдал всю необходимую информацию. Олег счастлив с кем-то другим, как Сергей, в общем-то, и желал ему напоследок, даже если не произнёс вслух этого пожелания, только плохие и противные, лживые слова. Волков тоже их произносил, и они оба жалели. Только почему-то от этого не легче. – Я храню. Пойдёшь курить или нет? Вновь повторил свой вопрос Олег, и в этот раз Разум соизволил на него ответить. Тот кивнул, отошёл от стола и взял с прикроватной тумбочки пачку сигарет, неосознанно суть сминая её в руках шершавыми пальцами. Наверное, от нервов. Снова. Иногда Серёжа ощущал себя не человеком, а клубком мыслей и нервов. – Пошли.

***

Выйдя на общий балкон седьмого этажа, где проживал Волков, Разумовский наконец вдохнул свежего воздуха, которого было даже с избытком: холодный ветер дул прямо в лицо, поэтому щëки чуть краснели, а пряди беспорядочно спутывались, и не помогала даже накинутая на плечи тёплая куртка Олега. Выбор одежды, в отличие от своего бывшего парня, у Волче не отличался особо большим размером или экзотичностью: однажды, просто для примера, Серёжа в два часа ночи заказал себе зелёную шубу, потому что «выглядит классно, и у Миранды Пристли была такая же». Куртка согревала немного дрожащие плечи, укутывая их и вся пропахла алкоголем. Особенно ликёром. Волков любил ликёр. Олег в принципе много что любил, и каждая отдельная вещь напоминала о нём. Дорогой алкоголь, группа Ария, урок физкультуры, волки. Но в обратную сторону это тоже работало отлично: программирование, молочный шоколад, рассвет, ромашки. И их обоих это медленно, но верно убивало. Как, впрочем, и сигареты, однако они исправно продолжали их курить, даже зная о последствиях. Разумовский взял в руки пачку, достал последнюю сигарету, зажëг её своей помотанной жизнью зажигалкой и закурил, смотря вдаль, прямо на ночной город. Отсюда не открывался вид на все красоты северной столицы, только на несколько рядом стоящих, потухших жилых домов, где жили такие же потерянные и одинокие люди. Волков взглянул на Разумовского, а не отвлекался на вид: всё равно во время постоянных перекуров вдоволь его изучил. Каждого неспеша идущего по своим делам пешехода, больше напоминающего точку, как звëзды — теперь они как будто на время стали как небесные светила, наблюдая за миром свысока. Каждую машину, оценивая их по модели и цене, а в этом Олег разбирался чудесно. Каждую пролетающую мимо чайку. Или голубя. Чаек здесь отчего-то больше, чем голубей. Поэтому можно рассмотреть Серёжу. Он тоже давно изучил каждую его родинку, каждую веснушку, которая чётко проявлялась только знойным летом, каждую рыжую прядь. Однако этот вид никогда не утомлял его, потому что оставался не блеклым и серым, а по-настоящему ярким и живым. Волков не готов влюбиться снова. Даже если уже влюбился. А может, никогда и не переставал любить вовсе. Как будто он не знал, чем по итогу всё закончится. Они снова рассорятся в пух и прах, разбегутся, начнут скучать, вернутся и так по кругу. У родителей так было: отец то ночевал дома, то нет, и никогда точно не угадаешь. Выглядело это так себе. Хотя, наверное, если раньше он их не понимал, то теперь прекрасно понял. Потому что любишь человека, хотя вы друг другу не пара. У вас нет сочетающихся характеров, общих интересов, умения быть вместе и решать проблемы. Но не любить тоже нельзя. Даже если бы у Волкова была родственная душа или типа того, например, та же заводная Ира, он бы пришёл всё равно к Разумовскому и покурил с ним на балконе. Надо, наверное, прервать тишину. Они уже несколько минут молча думали каждый о своём, а если точнее, то примерно об одном и том же — друг о друге. Иногда выпускали из тёплого рта едкий дым сигарет с ментолом, Серёжа максимально оттягивал свою единственную, последнюю, лишь бы не просить у Волкова. У них полностью совпадала марка и вкус, но просто неудобно было бы перед ним. И так, в конце концов, приютил. Только не совсем понятно, зачем приезжать к своему врагу и тем более зачем принимать его к себе. – Давно ты увлёкся? Вроде раньше категорически против был. С улыбкой, показывающей острые зубы тихо спросил Олег, немного разбавляя этим бытовым вопросом давящую обстановку. Сергей хмыкнул, задумавшись над ним, но слишком долго думать не стал, так как знал точные цифры. Не зря ведь математик, в конце концов. – Да я не то, чтобы против был, просто не хотел пробовать. А потом мы расстались, и как-то само пошло. Успокаивает. Спокойно ответил он на выдохе, не отпуская из продрогших рук даже жалкий мелкий окурок. Просто не хотел заканчивать настолько приятный процесс. Бросать смысла не было, отчаянно пытался какое-то время с помощью таблеток, никотиновых пластырей и прочей чуши из реклам, которые крутились по телевидению в выходные. Просто стал сильно зависим, потому что до этого зависел от Волкова. Сейчас тоже. Лучше не стало. Олег понимающе кивнул, хотя их расставание было как-то странно обсуждать. Вроде оно должно было означать конец любых их взаимоотношений, срубить их на корню, а теперь они стояли здесь, на одном балконе и курили. Серёжа в его куртке. Эта мысль не выходила из головы. В принципе весь Разумовский без зазрения совести там поселился. Он не против. Пусть носит, как ту футболку. Волков видел её на нём пару раз после болезненного ухода. Сначала злился, потом смирился. В следующий раз даже понравилось. Как будто они всё ещё вместе. Приятное ощущение. Смотря на этого парня, в нём он с каждым прожитым вместе днём будто всё больше и больше подмечал, что начинал смотреться в зеркало. Разумовский постепенно становился более простым, иногда мог спокойно покурить и выпить, хотя ненавидел похмелье, стал решительнее. Хотелось верить, что все подобные изменения — только в хорошую сторону. Волков достал ещё одну сигарету из пачки, — благо, ему больше повезло с их количеством, — и снова закурил. Так хорошо и свободно, отсюда совсем не хотелось уходить. А ещё не хотелось осознавать, что на утро Серёжа уйдёт, а родители вернутся. Лучше наоборот. Жаль только, что жизнь его совсем не спрашивала. – Понимаю. Ещё эти экзамены, ЕГЭ всякие, сочинения итоговые. Сложно не закурить в такой атмосфере. Продолжал Волков, и Разумовский усмехнулся тихо, себе под нос, даже если всё равно чётко слышно. Точно, со всеми этими каруселями, качелями и круговоротами самых разных эмоций, по несколько раз на дню меняющими спектр с отвращения на восторг и наоборот, он совсем выкинул из головы экзамены. Ну, не то чтобы совсем: как всем давно известно, Разумовский просто взять и выкинуть учёбу из головы чисто физически не мог. Он отлично понимал её важность и усердно готовился последние года два, поэтому был уверен в том, что хорошо всё сдаст и поступит в столь желанный университет. Конечно, в Питере. В Москве ему не нравилось. Людно и одиноко одновременно. Волков, в отличие от него, часто забивал и предпочитал подготовку более интересным занятиям вроде времяпрепровождения где-то в закоулках города со своими кентами. Однако строгие родители сильно прессовали его насчёт учёбы, и иногда, насильно и нехотя, через ругань и пару разбитых чашек, всё-таки приходилось уделять этому время. Хорошо, что на время отношений Серёжа ему помогал и неплохо подготовил хотя бы к базовой математике. Но, конечно, Разумовский в этом плане был умнее. Не только в точных науках, в принципе во всём, предупреждал о возможных последствиях некоторых неаккуратных действий и всегда угадывал. Олег, конечно, никогда не слушал, однако принимал во внимание. Изменится, наверное, со временем, уйдёт в армию и остепенится. Так говорил отец, а Волков-то и против особо не был: всё равно больше реализоваться ему негде. Во-первых, военный — звучит гордо, смело и героично, словно Олег совершил большой подвиг, не откосив от армии. Во-вторых, он вернётся, станет взрослым двадцатилетним лбом и заведёт себе девушку, наверное. Потом жену, ребёнка, собаку. Волков всегда хотел собаку. Но остальная семья его не интересовала. Его семья — это Разумовский, и даже самая чудесная девушка это не изменит. – Я предпочитаю о ЕГЭ не думать. Оно только через полгода, ещё успею распереживаться. Пожал плечами Серёжа, смотря вниз, и в эту же секунду его яркой рыжей макушки невесомо коснулась ледяная капля воды с протекающей сверху трубы. Он пожмурился, усмехнулся, чувствуя, как она медленно сползала по длинным волосам вниз и сделал шаг назад, прячась под укрытием. Щекочущее ощущение. – Ты умный же. Поступишь в любом случае, станешь крутым программистом, вся Россия будет знать. Будешь ходить по ковровой красной дорожке вместе со своими телохранителями, вся такая чушь. А мне такое не светит. С уверенностью проговорил Волков, будто действительно мог предсказывать будущее. Тут даже никакой дар ясновидения, о котором так упорно трещали в том дешёвом телевизионном шоу, не нужен был, чтобы точно понять: с упорством и умом Разумовского тот точно далеко пойдёт. Он и хотел. Когда парни ещё встречались, Серёжа рассказывал ему о своих наполеоновских планах. О том, что станет богатым и успешным айтишником, создаст известную на всю страну социальную сеть, а часть заработанных денег отдаст нуждающимся. А Волков кивал и слушал. Он в это свято верил, хотя не знал, куда самому идти дальше. – Ты не можешь знать ничего наверняка. Только слабо улыбнулся ему в ответ Сергей. Почему-то сейчас они оба держали глупые улыбки, хотя весёлого в этой ситуации было мало: правда ничего наверняка не знали. Как и в том, что они всё ещё друг друга не забыли. Если бы забыли, Серёжа бы сюда ни за что не пришёл, даже если пришлось бы ночевать на картонке на улице, а Олег ни за что бы не пропустил его к себе. Как удачно совпало. За месяц и двенадцать дней они так и не нашли себе новую вторую половину. Не обрели полноценное счастье. Не разлюбили друг друга. И оба это прекрасно осознавали, просто боясь признать. Волкову особенно почему-то страшно, хотя, по идее, он самый сильный. Нет, одно дело — в стрелках, другое — в отношениях. Здесь всё по-другому. Здесь самый умный становился глупцом, а самый сильный менялся в слабого. Тучи всё больше сгущались в небе вечернего Петербурга, угрожая своей густотой и темнотой, и через пару минут застывшего, словно в стекле или в прозрачном льду, молчания после последнего предупреждения полил сильный дождь. Ливень начал тарабанить глухо по крышам домов, оставлять размазанные следы на дороге, заставлять прохожих достать свои раннее заготовленные уточнённые зонтики или поспешить поскорее к себе, закрывая макушку капюшоном. Дождь Разумовскому не нравился, хотя бы из-за неприятного ощущения прилипания насквозь промокшей одежды к телу. Однако запах свежего влажного асфальта он любил. Волков переучил его, и с недавних пор любимыми ароматами стали не мускатные орехи и красный чай, а невысохшая краска, бензин, спирт и прочие запахи на любителя. Они хотя бы интересные, и не для всех. Голубые глаза вновь смотрели куда-то вдаль, и Олег тоже не отрывал взгляда от вида. Серёжа окончательно докурил сигарету и перестал её мучать до последнего, потушив и оставив в ближайшей импровизированной пепельнице в виде какой-то железной крышки. Волков предпочитал просто выкидывать бычок вниз, давно вошло в привычку. Стояла такая тишина, что был слышен только лёгкий шелест ещё не отросшей в апреле листвы и гулкие удары капель, растекающихся только небольшой лужицей после малейшего соприкосновения с поверхностью. Снег обещали на этой неделе, а он так и не выпал, хотя сегодня стояло воскресенье. И нечего. Лучше весенний дождь, тёплый и приятный. Птицы почему-то ещё не пели, хотя по времени уже должны были вернуться из тёплых краёв. Завтра понедельник и контрольная по биологии. Серёже не нравилась биология, и готовиться он не собирался. Мысли о другом. О всё том же человеке. Плохие из них, конечно, бывшие. Изначально тупая затея. Однако так, наверное, лучше. И Разумовский это отлично знал, слышал всё сотню раз от Волкова с детальными объяснениями. Но почему-то всё равно тихо пробормотал. – Я всё ещё люблю тебя. Разнеслось практически эхом по гулкой тишине, разрезая её острыми ножницами или даже ножом. Прямо по сердцу Волкова. Потому что он тоже хотел, как раньше. Хотел просить списывать в обмен на поцелуй, заглаживать свою вину, а чаще всего общую коробками конфет, катать на потрёпанной старой машине по городу, зато собственной. Сейчас желал ответить взаимностью, взять за плечи и поцеловать, как прежде. Вот только как раньше уже не будет. Никогда. – Время позднее. Пошли спать. Только отмахнулся Волков, переводя тему и не стал дожидаться гостя, сам открывая дверь и уходя к себе обратно в квартиру. Разумовский ещё несколько минут оставался стоять на месте, не двигаясь и как будто практически не дыша. Ожидаемо. Весь этот сценарий такой очевидный и написан самым плохим режиссёром, только Разумовский, как главный актёр, почему-то без устали пытался уговорить поменять концовку на счастливую. Но что в этом случае значит его мнение? Вся их жизнь была построена на риске, глупом и необязательном, но таком нужном, чтобы почувствовать себя живым. Особенно Волков его любил, и это было ясно сразу. Ради адреналина он прогуливал уроки, лазил по крышам чужих гаражей, всё время отвечал «нет, не слабо», выполнял любые действия. И попробовал встречаться с Серёжей, зная, какой это огромный риск — самый большой в его жизни. Потому что Разумовского он знал слишком хорошо и знал с самого начала, что им вряд ли светит совместное будущее: слишком разные интересы и характеры. И Сергей тоже это знал. Но парни попробовали, потому что бесповоротно влюбились. Это чувство до сих пор их не отпустило, просто лучше спрятать его. Так будет лучше. Или было лучше. Тот выдохнул и, ещё немного поглазев на ливень, зашёл обратно в квартиру, вешая куртку Олега на вешалку. Как ни странно, почему-то в доме за эти десять минут отсутствия стало ещё холоднее, и Серёжа прошёл в спальню, выбирая себе самое тёплое одеяло. Может, из-за сквозняка? Однако все двери плотно заперты. Или, возможно, дело не в нём? Когда Серёжа только начинал курить, он думал только о том, чтобы его ни за что не спалили строгие родители, а иначе ему бы снова сильно прилетело, возможно, даже до домашнего ареста дело бы дошло — впрочем, неважно, гулять всё равно теперь было не с кем. А больше переживал за то, чтобы эта небольшая зависимость, единственное лекарство от нервного срыва, не принесла больших последствий. А теперь, немного пораскинув мозгами, понял, что плевать. Плевать на любые крики и периодические оскорбления матери, плевать на любые заболевания. Сейчас он даже их хотел. Пусть сигареты его убьют. Желательно этой ночью. И Разумовский искренне, по-настоящему останется благодарен.

***

Когда они легли спать, наступила уже полная, практически кромешная тьма. Настенные часы над дверью медленно тикали точно в такт, и это капало на мозг. Раздражало то, что они на небольшой кровати максимально отодвинулись друг от друга по краям, поэтому Серёже почти не осталось места. Волков постоянно беспокойно ворочался, и это мешало. В принципе почему-то все факторы в эту ночь только усугубляли ситуацию. Возможно, Разум благополучно забил бы и на тиканье часов, и на неудобное положение в постели, и на шуршание за спиной, если бы Олег, как и раньше, успокоил после кошмара и прижал к своей груди, крепко обнимая. Когда Волков в первый раз так сделал, Разумовский уснул даже под раскаты грохочущей грозы за окном, хоть и никогда раньше не мог. Вот только теперь Волков больше не обнимал его: не смел и пальцем коснуться, даже если сильно хотел. Мечтал, как раньше, провести рукой по непослушным длинным волосам, приглаживая их, коснуться бледной веснушчатой щеки и получить шёпотом недовольный комментарий «Волче, я хочу спать», однако на самом деле Разумовскому искренне нравилось каждое прикосновение, бьющее током, но не сильно, совсем немного, не до боли, а да приятной взбудораженности. Он мог только сделать вид, что заснул, а сам — повернуться к бывшему парню лицом и незаметно приоткрыть один глаз, рассматривая Серёжу. Тот смотрел в потолок, лёжа на спине, и тревога в его сердце всë никак не умолкала, поэтому он не мог заснуть, даже не пробовал. Да и не желал: сны обычно у него были страшные, с одними и теми же образами. Волков узнал о его главной проблеме с самого детства во время одной из совместных ночёвок, когда Разумовский проснулся посреди ночи, резко сел со скрипом и пошёл выпить холодной воды из-под крана. Именно личность внутри него пробуждалась редко, в основном только во время их серьёзных ссор. Олег прикусил нижнюю губу, понимая, что ненавидеть нельзя. Потому что в те моменты Серёжа не мог нести за себя ответственность, считай в своём теле не находился. Вместо него пробуждался Птица, даже столь обожаемые голубые глаза менялись на тёмные карие. Разумовский всегда любил и не хотел навредить, и у Волкова в голове всё сошлось. Хотя, возможно, расставание всё равно лучший вариант — сколько бы ещё он вытерпел? Не Олег. Олег бы вытерпел столько, сколько потребовалось бы: любые ножи в спину, пули в сердце, пусть хоть голову бы ему отсëк, всё равно простил бы и принял. Мог не вытерпеть Разумовский, и расставание произошло, чтобы ему жилось легче. Чтобы тот разобрался в себе, отпустил Олега и зажил счастливо, а там и Волков бы придумал что-то. Только никому от этого не стало легче, лишь хуже. Вместе им плохо, и по раздельности — тоже. Так тупо. Для Волкова не составляет сложности отпустить любую вредную привычку, но только не Серёжу. Он слишком зависим. – Прости меня. Пробормотал тихо Олег, хотя до этого упорно делал вид, что спал и отвернулся спиной. Разумовский вздохнул, закрывая устало глаза. Никогда раньше он не слышал этой фразы, все споры заканчивались без лишних откровенных разговоров по душам, просто забывали всё на следующий день и продолжали быть вместе дальше. Но эту фразу из головы он не выкинет до конца бессонной ночи. До конца своих дней, наверное. Он искренне думал всё это время, что Олег его откровенно недолюбливал и пустил сюда из чувства долга, однако, похоже, он ошибался. Как тяжело с этими чувствами. С одной стороны, хорошо ничего не чувствовать, а с другой — Разумовский бы не вынес такой жизни. Жизни без любви. Даже если она так сильно вредит. Несмотря на то, что рано утром им нужно было в школу, и те могли бы пойти туда вместе, когда Волков проснулся, кровать опустела, и по правую сторону на утро никого не оказалось. Не лежало сигарет на тумбочке, не нашлось его белых промокших кроссовок у порога, пропал его уникальный аромат, самый любимый у Волче. Олег думал, что хуже обычного утра понедельника в принципе ничего быть не может. Ошибался. Без этой рыжей язвы намного сложнее просыпаться. Они сделали вид, что всех этих разговоров и признаний, да и всей ночёвки совсем не было. Серёжа лгал друзьям, что после ссоры с матерью переночевал в гостинице, — хотя откуда бы у него взялись деньги на номер? — а Волков врал родителям, что за время их отсутствия никого не впускал. Только они знали, что произошло и притворялись, что ничего не было. Олег почему-то остался абсолютно уверен, что к нему обязательно ещё зайдут. При любых ужасных обстоятельствах, словно судьба снова и снова их сводила: выгнали из дома, напился на тусовке и не хочет спалиться, забыл свитер в его шкафу и ещё сотню других причин, чаще всего надуманных, просто чтобы снова встретиться. Поболтать, покурить вместе, признаться в любви, зная, что это бесполезно и уйти. Ничего, пусть приходит, сколько тому захочется. Олег ждёт. Олег в любое время суток будет терпеливо ждать.