Позволь земле обрести свою жестокость надо мной

      Ему было 13 лет, когда он встретил Стива Роджерса, и ему было 13 лет, когда он влюбился в Стива.       Ему было 19, когда Стив Роджерс впервые разбил ему сердце.       Это был один из тех мучительно холодных дней в разгар зимы.       Такой, когда воздух был таким холодным, что обжигал его нос и горло, и доходил до легких, когда Баки дышал, такой, когда он надевал на работу два свитера под пальто, но этого все равно было недостаточно, чтобы его суставы не затекли и не опухли всего за несколько минут.       Такой, когда ему приходилось буквально сидеть на Стиве, чтобы тот не вышел из квартиры и не подхватил пневмонию, а потом сидеть рядом со Стивом, когда тот горел в лихорадке, и отчаянно молиться богу, в которого Баки даже не верил, чтобы тот позволил Роджерсу пережить ночь.       Он пришел с работы настолько замерзшим, что у него болели зубы; его пальцы были толстыми, фиолетовыми и неподвижными даже в перчатках, которые он носил весь день на фабрике.       На улице было темно, облака закрывали звезды, а тусклого света уличных фонарей едва хватало, чтобы разглядеть дорогу домой.       В квартире было тихо, но не намного теплее, чем снаружи, даже со старыми одеялами, которые Баки приколотил к окнам, чтобы не было сквозняков, и на первый взгляд она казалась пустой, пока Баки не присмотрелся к кровати, задвинутой в угол комнаты, и не увидел, как куча одеял слегка приподнялась и опустилась.       Стив лежал там под каждым из их одеял, полусонный. Он поднял глаза и улыбнулся Баки, затем нахмурился, заметив, как тот дрожит.       Он откинул одеяла и потащил Барнса к себе, натянув их им на головы и обхватив тонкими руками дрожащее тело Баки.       Барнса опаляло горячее дыхание на своей шее.       Слои постельного удерживали этот теплый воздух в себе, пока Стив не начал хрипеть из-за чего пришлось сделать небольшое отверстие, чтобы свежий воздух заменил тот, что был наполнен их выдохами.       Стив лежал наполовину на Баки, пока тот не перестал дрожать, пока он снова не смог пошевелить пальцами, пока худшее из зимы не отступило от костного мозга его костей.       Он перевернулся на бок, чтобы встретиться с Роджерсом, хотя, конечно, не мог видеть его в темной пещере из ткани. — Я бы хотел, чтобы ты ушел с этой фабрики, — пробормотал Стив. — Найди себе место потеплее. — Я знаю, — ответил Барнс. — Но они хорошо платят, Стив, и не так уж плохо по отношению к простому-то механику.       Он работал на ткацкой фабрике, ремонтируя большие челночные ткацкие станки, и владельцы фабрики отказывались закрывать окна даже в разгар зимы, ссылаясь на правила воздушного потока, в существовании которых Баки сомневался. — Бак… — Я в порядке, Стив. Не беспокойся обо мне.       Роджерс откинул одеяло, чтобы Баки мог видеть, как тот на него смотрит: брови были подняты так высоко, что, казалось, они пытались слиться с линией роста волос, губы плотно поджаты.       Барнс встал с кровати, вылил банку супа в маленькую кастрюлю и зажег газовую плиту, стоял там, дрожа, на их кухне, и оглянулся, чтобы увидеть, как Стив пристально наблюдает за ним.       Что-то было за его глазами, что-то, что было очень похоже на то, что Баки чувствовал в последнее время.       Просто стало так трудно это скрывать, вот в чем дело. Так трудно притворяться, что Роджерс был не более чем другом, так трудно лежать рядом с ним в постели ночью и перестать желать, чтобы это было чем-то бóльшим.       И иногда он смотрел на Стива и мог поклясться, что тот чувствовал то же самое.       Мог поклясться, что Роджерс вел ту же самую битву в своей голове. — Ты еще не ел? — Нет, я ждал, пока ты вернешься домой.       Барнс кивнул, медленно помешивая суп, затем разлил его по двум мискам и отнес их к кровати.       Стив сел и откинул одеяло, чтобы Баки мог сесть на свое место.       Они вместе съели суп в дружеской тишине.       Баки мыл посуду, пока Роджерс был в крошечной ванной, готовясь ко сну, а затем Стив вернулся в постель, пока Барнс, в свою очередь занял свое место в ванной. — Спокойной ночи, Баки, — сказал Стив, когда тот лёг рядом с ним.       И много лет спустя он вспоминал это событие и жалел, что не может вернуться назад и не удержаться от того, что он сделал дальше. Баки сказал: — Спокойной ночи, Стиви.       А потом наклонился и поцеловал Стива в щеку, и его губы едва коснулись кожи Роджерс, но тот мгновенно отпрянул и оттолкнул Баки, как будто он был прокаженным.       Барнс чуть не упал с кровати, а Стив прижался к стене с паническим выражением лица. — Что за чëрт?       Баки мог только смотреть на него в ужасе, не в силах сформулировать слова, не в силах извиниться.       Он не знал, почему он это сделал, почему не смог сдержать себя, как обычно. — Какого хрена? — снова потребовал Стив, его голубые глаза казались жесткими и серыми в тусклом свете.       Его руки были сжаты в кулаки в одеялах, костяшки пальцев побелели.       Когда Барнс наконец обрел способность говорить, все, что он смог сказать, было: — Мне жаль. — Мне жаль, — повторял он снова и снова. — Мне жаль, Стиви. — Это неправильно. Иисус, это… это неправильно, Баки, это грех. Что… почему?       Он уже был на полпути отспуления к дивану, как Стив замолчал. Все еще глядя на Роджерса он сказал: — Мне жаль, — Стив молчал, просто наблюдая, как тот уходит.       Барнс свернулся калачиком на диване, дрожа, и зарылся лицом в подушки, когда горячие слезы вырвались из его глаз.       Он слышал, как Стив ворочался на скрипящей кровати, пока не уснул, холодный и полный одиночества.       Когда Барнс проснулся, то был закутан в одеяло, аккуратно подоткнутое вокруг его тела, но Стив ушел; было воскресенье, и он, должно быть, пошел в церковь.       Тогда Баки оделся и застыл там изваянием, пока Стив не вернулся, замерзшим, больным и жалеющим себя.       Роджерс тихо вошел, одетый в свою лучшую одежду, принеся с собой холодный ветер, который пах обещанием снега, и он явно вздрогнул, когда обернулся и увидел, что Баки сидит и наблюдает за ним, но ничего не сказал. — Стив… — Это было неправильно. Ты не можешь… не делай этого снова.       Что-то в его груди словно раскололось, словно маленькие осколки кости пронзили его сердце и легкие, и все обожгло, когда он сделал глубокий вдох. — Мне жаль. Я не буду…— Баки оборвался. — Не буду.       Стив решительно кивнул, садясь за кухонный стол и вытаскивая свой альбом для рисования.       Так близко Барнс мог уловить запах ладана, который церковь всегда сжигала в исповедальне. Сильный, древесный и пряный. Запах его одежды приторно лип к кончику языка Баки.       Барнс уронил голову на руки, прижав кончики пальцев к векам, а затем встал, засунул ноги в ботинки, а руки в пальто и ушел.       Он прошел много миль, никуда конкретно не направляясь, уставившись на серый тротуар.        В какой-то момент пошел снег, крупные белые хлопья опускались и кружились у его ног, скапливаясь дюйм за дюймом и покрывая его плечи, тая на макушке и стекая по затылку.       Он сидел в библиотеке некоторое время, утонув в плюшевом кресле и уставившись на стену перед собой, пока не начало темнеть, и Барнс не осмелился пойти домой и снова заснуть на диване.       Они не разговаривали.       И после этого Стив был к нему необратимо другим, многим холоднее, чем раньше.       Он держал Баки на расстоянии, или, может быть, Барнс держал себя на расстоянии, не желая разрушать что-либо еще больше.       Он все еще любил Стива.       Не было ничего, что могло бы это сломать, даже сам Стив; он сдерживал это, держал в себе, скрывал. Баки игнорировал это, когда Стив смотрел на него так, как в ту ночь, держал себя в тисках.       А потом его призвали, и несколько недель все было почти как в старые времена, когда они были практически не разлей вода.       А потом он уехал, и мысли о Стиве были единственным, что удерживало его в здравом уме, и в том лагере для военнопленных, в Аццано было то же самое.       Когда Стив появился, возвышающийся над ним на столе, Барнс был уверен, что умер, и пытался понять, в раю он или в аду.       Ученые накачивали его каким-то препаратом, инъекции выглядели как масляная пленка в шприце, и само время растянулось и исказилось, его зрение стало блестящим и странным.        Стив поднял его, как будто Баки был пушинкой, обхватил его щеку и прижал к себе; он оставался рядом с Баки всю дорогу обратно, вымыл его и уложил спать.       Он был рядом каждый раз, когда Баки просыпался с криком, позволял Барнсу прижиматься к себе, как к испуганному ребенку, успокаивал его, чтобы тот снова заснул.       Он нашел его здесь, в этом переполненном баре, устроился на барном стуле рядом с ним, высокий и сильный, выглядящий как мечта в хрустящей, чистой форме.        Он улыбался от уха до уха, и Баки знал, что остальные Коммандос сказали «да», как, собственно, Барнс и обещал. — Видишь? Я же говорил. Они все идиоты.       Стив повернулся к нему. — Ну, а ты? Ты готов последовать за Капитаном Америка в ​​пасть смерти? — Нет, черт возьми, — тихо сказал он. — Тот маленький парень из Бруклина, который был слишком глуп, чтобы убежать от драки. Я следую за ним.       Он не мог смотреть на Стива, когда говорил это, решительно уставившись на царапину на деревянной крышке бара; когда Баки наконец метнул взгляд на Стива, тот пристально смотрел на него и выглядел так, будто только что что-то понял. — Той ночью дома, когда ты… ты знаешь, — пробормотал Стив, неопределенно указывая на свою щеку, и легкая дрожь страха пробежала по спине Баки.       Его пальцы так сжали стакан с виски, что он удивился, как тот не разбился у него в руке.       Баки даже не осмелился дышать, и Стив выглядел таким же нервным, как и он сам, когда продолжил: — Зачем ты это сделал?       Баки допил остаток напитка одним глотком, с трудом сглотнув из-за жжения, и поставил стакан обратно на стойку, стуча сильнее, чем собирался. — Я… Стиви, я не могу этого сделать.       Роджерс положил руку ему на колено, не давая встать так же, как если бы Барнс прикован к сиденью. — Зачем? — его голос был настойчивым, умоляющим.       Баки наклонился ближе, с отвратительным ужасом, застывшим у него в животе, но он никогда не мог отказать Стиву ни в чем, ни тогда, ни сейчас.        Должно быть, это было просто потому, что он очень устал, но мог поклясться, что чувствовал тот же запах ладана от Стива, даже за сотни миль.       Тот красноречивый знак того, что Роджерс был на исповеди, заперт в той маленькой коробке со священником и говорил о грехах Баки. — Я люблю тебя, — прошептал он на ухо Стиву, и Роджерс переместил руку с колена Баки на его локоть и сжал так крепко, что тому стало больно.       Грубо потянул Баки со своего места и из бара; в темном переулке за маленьким зданием он с силой прижал Барнса к стене. — Ты не можешь, — его голос звучал так, будто Роджерс умолял.       Он не мог не извиниться снова за простой грех любви к тому, кого не должен был любить. — Мне жаль. Но я люблю тебя. Я любил тогда, и я люблю сейчас.       Стив отступил, провел рукой по лицу и ослабил галстук. Баки не мог сдвинуться с места, куда его толкнул Роджерс, застыв, прислонившись к холодному, сырому камню. — Вот этого я и боялся. — Что?       Ему было 26 лет, когда Стив во второй раз разбил ему сердце.       Повернувшись к нему снова, Роджерс подошел вплотную, лицом к лицу с Баки, и прерывисто дышал. — Я думаю, что тоже люблю тебя.       Баки отшатнулся назад, его легкие опустели так же, как если бы Стив ударил его, глаза горели от непролитых слез. — Не… не говори мне этого. Не веди себя так, будто это пустяк, Стиви, не тогда, когда я потратил годы, пытаясь забыть это. Не надо, — он слышал собственное дыхание, неровное и поверхностное, становящееся все быстрее и быстрее, но не мог его остановить, не мог отвести взгляд. — Это не пустяк. Я только что понял, только сейчас. Я… я понял, Бак, — Стив выглядел огорченным, глаза метались по лицу Баки, он очень медленно протянул руку и положил ее на шею Барнса, обжигая, как клеймо.       Слеза скатилась, Баки почувствовал, как она скользнула по щеке, и большой палец Стива поднялся и смахнул ее.       Он закрыл глаза, все вдруг стало слишком большим.       И тогда Стив наклонился вперед и поцеловал его.       Губы были мягкими взамен его собственных, сухих и потрескавшихся.       Он прислонился лбом к лбу Баки. — Прости, — прошептал Стив, словно насмехаясь над Баки, и кожа Барнса была ужасно холодной там, где раньше были руки Роджерса. — Я не должен был этого делать. Это неправильно.       Баки откинул голову назад, прислонившись к камню, и его глаза тщетно искали звезды, спрятанные в темных облаках. — Баки? — Стив, казалось, хотел, чтобы он что-то сказал. Было ли это что-то, что его успокоит, или что-то, что его оправдает, Барнс не был уверен. — Не делай этого, — заумолял он. — Не делай этого со мной.       Стив посмотрел на него, прямо в глаза и ушел, не сказав больше ни слова, оставив Баки сползать по стене на землю.       Он подтянул колени, спрятал лицо в объятиях и долго плакал; когда Барнс вернулся в лагерь, в их палатку, Стив уже спал или, по крайней мере, притворялся спящим.       Он должен был знать. Конечно, это был ад; такой грешник, как он, не попадет на небеса.       Не с тем, что он сделал со Стивом.       И после этого все было так же, как и раньше.       Стив снова стал держать его на расстоянии, и снова стал все скрывать, все это скрывать.       Бывало и хуже; теперь, когда у него было все, всего на долю секунды, теперь, когда Стив дал ему немного надежды, а затем отнял ее.       И после этого, каждый раз, когда Барнс стрелял из этой винтовки, всаживая пулю в какого-то молодого человека, единственным преступлением которого было то, что он родился в другой стране и подошел слишком близко к Стиву; каждый раз, вместо резкого запаха пороха, он чувствовал только запах ладана, и от него ему становилось дурно.       Но он все равно делал это снова и снова.       Стив был единственным грехом, от которого Баки просто не мог отказаться.       Все это промелькнуло у него перед глазами, когда он падал, холодный воздух проносился мимо, украв его голос.       Его крики не были услышаны никем, кроме него самого.       И, возможно, об этом было ужасно думать, но он, наблюдая, как лицо Стива сжималось и исчезало, пока земля приближалась все ближе и ближе, Баки все равно так думал. Я любил тебя. Я любил тебя, а ты говорил, что это неправильно. Но теперь тебе придется с этим разбираться. Даже сейчас, когда снег медленно, но верно покрывает его тело, холод проникает до самого сердца. Я все еще люблю тебя.