Пароходы должны катиться

Солдат не успел ничего сделать: в один миг он стоял в камере перехода, а в следующий земля ушла из-под ног, он заскользил и упал в воду. Большой механизм двигался прямо на него, накатывался на Солдата, вероятно, только что оказавшегося под его колесами. Водитель не успел бы отвернуть, даже если бы захотел. Если только Солдат не угодил на чужое поле боя. Он готов, он всегда готов к смерти, с тех пор, как началась эта последняя серия экспериментов. Они называли это камерой перехода, хотя на взгляд Солдата это была просто щель в скальной стене. Он не знает, как Гидра нашла её и догадалась, каким образом можно её использовать, зато помнит свой ужас перед гладко отполированной плитой среди дикого камня, необъяснимый, но от того только умножавшийся. В первый раз его выбросило в месте, где было нечем дышать. Он не сразу это понял, растерял драгоценный воздух и даже смирился с концом, когда его за поводок выдернули обратно. Жадно хватая воздух и корчась на полу пещеры, он дал отчёт куратору. С тех пор он ходил к той плите ещё пять раз, и каждый раз его возвращали обратно. Но этот раз станет последним. Машина накатилась, закрыла собою свет. Солдат даже не успел разглядеть здешнее небо, может быть оно было пасмурным, или просто были сумерки. Его вдавило лицом в воду, он бесполезно задержал дыхание, не пуская внутрь грязную жижу со дна, на шею навалилась невыносимая тяжесть, он услышал хруст ломающихся позвонков, и всё померкло. Солдат пришёл в себя в куче мусора. Он лежал под стеной дома, стена была сырой, мостовая под ним тоже, он сам был промокшим до нитки, лицо саднило. Мимо прогромыхал экипаж, окатив его водой из огромной лужи. Было темно, тусклый свет из занавешенных окон не достигал земли, но в просвет улицы можно было рассмотреть далёкую цепочку фонарей. Солдат ощупал шею — ошейника не было. На коже осталась глубокая рана в том месте, где сломавшийся металл вошёл в шею, но и только. Следующие полчаса Солдат провёл, обшаривая лужу, в которую угодил прямиком из камеры перехода. Ему удалось найти два фрагмента, покореженных до неузнаваемости, их явно было недостаточно для восстановления. Через час Солдат признал продолжение поисков бесполезными. Куски ошейника могли вместе с грязью прилипнуть к колесам, и тогда они были унесены на неизвестное расстояние, их могли подобрать прохожие. Мимо прогрохотал ещё один экипаж. Э-ки-па-ж. Слово было знакомым, но неуловимо неправильным. Болела шея, каждый вдох царапал передавленное горло. Он был свободен. На него не обращали внимания. Солдату удалось найти достаточно большую тряпку, бывшую, кажется, когда-то дамским пальто, чтобы укрыть левую руку. Нищие, повыползавшие на улицу с наступлением утра, его сторонились. Солдат молча наблюдал за происходящим, прикрыв лицо волосами и делая вид, что дремлет. Большая часть людей проходила мимо него почти не замечая, кто-то брезгливо подбирал полы одежды, один мальчишка положил к его ногам недоеденный пирожок. Язык, на котором разговаривали, был Солдату знаком. Не совсем та версия, которой пользовались его последние кураторы, но Солдат решил не обращать внимания на несущественные расхождения. Отличались язык, экипажи и одежда, но Солдат не знал пока, есть ли здесь Гидра. Солдат не привлекал к себе внимания, пирожок стал его единственной едой до вечера, в сумерках он рискнул выбраться на более широкую улицу и нашел ещё несколько кусков, отогнав от них грязных бродячих собак. Сложнее было с водой, пить из городских луж не хотелось. В конце концов, Солдат напился, набрав воды в ладони под водосточной трубой. Дождь с переменной интенсивностью продолжался большую часть дня, наверняка, с крыш уже смыло копоть и пыль. Вода показалась Солдату сладкой.

Солдат жил на улице уже четыре дня и пока никаких признаков Гидры не заметил. Им никто не интересовался, и потихоньку он начал привыкать, хотя до сих пор не рисковал выбираться на оживленные улицы. Он совсем не ожидал, что на пятое утро к нему бросится невысокий мальчишка. Мальчишка бежал прямо по лужам. Пожалуй, он был старше, чем показался Солдату сначала. «Баки! Баки, это ты! Ты вернулся!» — Он упал рядом с ним на колени и обнял, прижал к плечу грязную голову Солдата. От парнишки пахло дешёвым мылом и ещё… красками? В памяти почему-то возникли мятые тюбики, деревянная палитра с разноцветными смесями. Чья-то хрупкая фигура маячила на самом краю воспоминания. У Солдата немедленно заболела голова, но до того, как волна удушливой боли ударила в виски, он испытал восторг и торжество — он нашёл его! Того, кто был до. Солдат уже какое-то время думал, что у его служения Гидре была цель. Не та огромная и недостижимая, о которой твердили кураторы, а своя личная. Тот или те, ради кого он хотел сделать мир лучше, ради кого позволял стирать свою память. Чтобы не выдать, не подвергнуть опасности. Детали своих заданий он не выдал бы и под пытками — это проверяли и не раз. И вот теперь его человек тормошил его, пытался помочь встать, а Солдат едва его видел. Голова болела так, что тошнило, хотелось свернуться в клубок, заползти в темный угол и лежать там, беспомощно скуля. Солдат попытался встать. Попытался встать снова. И снова. И снова. Сделал первый неуверенный шаг, навалившись на парнишку в великоватом тому пальто. Второй шаг дался ему не легче, но они всё-таки шли. Солдат шёл домой. Они прошли пару кварталов вверх по улице, свернули в глухой переулок. — Мистер Роджерс, кого это вы ведёте в дом? — пронзительно воскликнула какая-то женщина в немного забрызганной грязью длинной юбке и теплом жакете, отороченном тонкими полосками побитого молью меха. Она отшатнулась, стоило Солдату поднять на неё взгляд. — Это Баки, миссис Дворски, Баки вернулся! Мой друг. — Он пьян? — спросила миссис Дворски уже менее уверенно. — Он ранен. Роджерс. В голове маячила подсказка, но Солдат никак не мог за неё ухватиться. Ро-джер-ссс. Ро-джер-ссс. Ступени казались бесконечными, Солдат изо всех сил цеплялся за перила,чтобы не наваливаться всем телом на спутника. Ссс… Симус.. Слоан.. Скотт… Свен… Свен казалось похожим, но всё ещё не тем именем. И всё же Солдат попробовал произнести его вслух: — Ссвеен. После долгого молчания голос хрипел, да и боль не отпускала. — Правильно! Стивен! Я знал, что ты меня узнал. Стивен. Стив. Стив! Имя было правильным, внутри будто что-то встало на место, и Солдат повторил: — Стив. — Это я, дружище. Господи, Баки, это чудо, что ты вернулся. Ко мне. В квартире Баки осел на пол. — Баки, что с тобой? Плохо? Где у тебя болит? — Голова. Солдата мутило, но желудок был пуст. — Погоди, я дам тебе пилюлю. — Меня стошнит. — Солдат с трудом выталкивал слова из горла. — Лучше инъекцию. Стив, кажется, растерялся, но ненадолго — Я вскипячу шприц, — пообещал он. — Тебя нужно уложить. Стив снял с Солдата ботинки, стащил тряпку, прикрывавшую руку, и куртку. Рука вызвала ещё одно огорчённое восклицание, Солдат почти не слышал. С помощью Стива он сумел лечь на кровать, а потом на лоб и глаза Солдата опустилась прохладная влажная ткань. Стив задернул шторы, и стало ещё легче. — Я вскипячу шприц и заварю чай. Стив ушел в кухню, судя по звукам та была совсем рядом. Солдат, наконец, провалился в забытьё. Солдат не знал, как долго он спал, и сделал ли ему Стив обещанный укол. Он очнулся под утро, Стив спал рядом в кресле, неудобно сползя набок и от этого похрапывая. Голова Солдата болела, но глухо, как при обезвоживании. На стуле рядом с кушеткой стояла остывшая чашка с чаем. Солдат выпил чай, спустил ноги с кровати, и Стив тотчас проснулся. — Баки, ты как? Я боялся, что уйду на работу, а ты проснёшься. Записку тебе оставлял, вернулся, а ты спишь. — Мне лучше, — после чая горло хрипело меньше, — можно ещё воды? — Я сварил бульон, ты же голодный, наверное. — Стив уже возился с примусом на кухне и оттуда заметил, — поешь, а потом помоешься. Бульон был вкусный, Солдат понемногу выпил всю кастрюльку и съел куриную ножку и пару картофелин, обнаружившихся на дне. Стив тем временем начал греть воду. — Я могу и холодной, — заметил Солдат. — На улице почти ноябрь, да холодной тебя и не отмыть. Солдат подумал, что Стив, пожалуй, прав. Оказалось, что сегодня воскресенье, и у Стива выходной. Поэтому они вместе нагрели воды, а потом Стив засучил рукава своей домашней рубашки и помог Солдату вымыться. Он опасался за его руку, никак не мог поверить, что та не заржавеет от воды, и что рука полностью металлическая. — Вот это сила науки, Бак. Настоящее чудо. Где тебе её сделали? Солдат ответил правду: — Не знаю. Шрамы вокруг бионики Стив мыл бережно и осторожно, и хотя Солдат их почти не чувствовал, это было приятно. После мытья Стив усадил Солдата на стул и быстро и привычно подстриг его волосы: «Как тебе нравится, Баки». Только с одеждой оказалась проблема. Вещи Стива были ему безнадежно малы, несколько вытащенных из глубин сундука «твоих старых вещей» тоже. В результате Солдат натянул кое-как самые просторные рубашку и штаны и замотался в плед, в квартире было прохладно. А Стив отправился за покупками. Солдат долго смотрел в обколотое по краям зеркало. Отражение кого-то напоминало. Стив принес рубашку, брюки и коротковатое пальто. Ботинки Солдата просохли и оказались в весьма приличном состоянии. — Завтра сходим в магазин готового платья вместе. Мне как раз удалось скопить немного, на приличную одежду хватит. А фуражку твою я сберёг. Стив явно был готов к спору, но Солдат препираться не стал. Он потом найдет способ заработать и отдать деньги. Это казалось важным, пусть он и не помнил почему. На фуражке красовалась эмблема из двух сцепленных шестерёнок. Жить у Стива Солдату нравилось. Солдату нравился и сам Стив — его носатое лицо, его запах и манера ругаться. Как он рисовал, как небрежно и уверенно распоряжался Солдатом, как краснел ушами, когда ловил себя на этом. Как заботился о Солдате. Стив был старше, чем казался, ему уже исполнилось двадцать семь. — Два года без тебя, Бак, я думал, что свихнусь. — Они спали на одной кровати, второй в квартире просто не оказалось, иногда лежали без сна, и Стив что-нибудь рассказывал. В этот вечер он спросил: — Очень было больно? — и осторожно тронул левое плечо. — Я не помню, — соврал Солдат. Потому что пусть он и не помнил лиц тех, кто заменил его руку бионикой, боль он помнил. Помнил, как кричал так, что сорвал горло. Солдат не собирался обманывать Стива, он просто не хотел его огорчать. И было между ними что-то ещё, что у Солдата пока никак не получалось вспомнить. Понемногу Солдат освоился: научился стирать на большой стиральной доске бельё и вещи, чистить гуталином ботинки, готовить еду из привычно-скудного набора продуктов. Выходя на улицу Солдат всегда надевал на левую руку перчатку, чтобы избежать лишних вопросов, голова у него болела редко, а так сокрушающе, как в день встречи со Стивом, ни разу. Он даже поладил со сварливой миссис Дворски. По большому счёту проблем у Солдата было всего две — отсутствие гражданского индекса и пароходы. О том, что индекс — набор цифр, Солдат догадался сам и довольно быстро. Но он совершенно не помнил ни как устроены пароходы, ни как ими управлять, хотя его диплом механика нашелся у Стива в шкатулке. Солдат даже само слово понимал неверно. — Пароход — это корабль? — спросил он у Стива. Солдат был почти уверен, что прав. Кажется, однажды он плыл на таком несколько дней кряду. — Почему корабль? — удивился Стив. — Пароход — это машина на паровом ходу. Ты их на улице много раз видел. Корабли с паровыми машинами тоже есть, конечно, но их обычно называют пироскафами. Ну или пароботами. Слово ничего Солдату не говорило, зато живо вспомнился запах моря, подгнивших водорослей, рыбы и мазута. — Мы раньше жили возле доков? Стив заулыбался как всегда, когда Солдату удавалось вспомнить кусочек их общего прошлого. — В Бруклине, недалеко от военно-морской верфи Её Величества. Упоминание королевы резануло слух своей чуждостью, и Солдат отогнал его, сосредоточившись на другом. — Я работал на верфи? — Работал пару лет, чтобы заработать денег на обучение в школе механиков. Стив зарылся в папки, где хранил рисунки, и скоро отыскал тонкий сероватый лист с карандашным наброском. На рисунке был изображён молодой юноша с мешком на плечах. Он немного сгибался под тяжестью груза, рукава его рубахи были закатаны, обнажая предплечья, ботинки на грубой толстой подошве уверенно стояли на досках дощатого трапа. Лицо было нарисовано в профиль, но Солдат его узнал — это было его лицо. — Я был красивым? — спросил Солдат удивлённо. — Ты и сейчас красивый. — резко возразил Стив, забрал рисунок, долго убирал его на место. Солдат не стал спрашивать, отчего у него покраснели уши. Сам Солдат от слов Стива чувствовал тепло где-то за грудиной, щёки тоже казались непривычно горячими. Кажется, Стив уже говорил ему это. А может быть и нет. Нравиться Стиву казалось важным. У Стива сохранились журналы и книги Баки. Все они описывали устройство пароходов, были полны чертежей и схем. Солдат отлично разбирался в схемах, и хотя механизмы были ему незнакомы, он понял общие принципы их конструкции и, наверное, смог бы завести или испортить один из них. Испортить — наверняка. В мирной жизни больше ценился ремонт, и Солдат был готов попробовать. — Я поговорил кое с кем, твой гражданский индекс можно вернуть, — сказал однажды Стив, вернувшись из издательства, куда относил готовые рисунки. Он вовсе не был так уверен, как хотел показать, его кисти беспокойно сжимали и разжимали ручку портфеля. — Это незаконно? — уточнил Солдат. Стив фыркнул, но ответил: — Клакеры. Напрямую договориться проще, чем через полицию. Я счастлив, что ты вернулся, я тебя с первого взгляда узнал, но у меня в шкатулке до сих пор лежит твоя похоронка. Не знаю, как так вышло, а ты не помнишь. Пол Дженкинс клялся мне, что… И я поверил! Чтоб ему пусто было. Плевать мне на Дженкинса и его враньё. Стив положил руку Солдату на живое плечо, а потом уткнулся в него лбом. Он дышал так, словно ему больно. А Солдат подумал, может ли быть, что Дженкинс и не соврал? Может быть Дженкинс и впрямь видел, как умер Джеймс Бьюкенен Барнс. Маленькую картонную карточку с выбитыми пишущей машинкой номером Стив принес через два дня, бережно убрал в кожаный чехол и вручил Солдату: — Ты снова официально Джеймс Бьюкенен Барнс. Цифры были знакомыми : 32557107. Солдат прошептал их вслух, потом только первые пять, потом 107. Сто седьмой. Виски заломило, Солдат спрятал карточку в карман. — Нужно это отпраздновать! — Стив радостно потёр ладони, потом взлохматил свои волосы и продолжил. — Можем сходить в бар. — Мы должны сообщить мой гражданский индекс миссис Дворски? Стив немного сник: — Ты прав, Баки. Она и так долго делала нам одолжение. Это всё ты, совсем её очаровал. Зато тебе смогут отправлять сюда телеграммы. Солдат был уверен, что отправлять телеграммы ему некому, но не это было сейчас важно. — Она поднимет квартплату? — догадался Солдат. — Поднимет. — Тогда я найду работу, и вот это мы отпразднуем в баре. Упоминание бара рождало смутный образ тесноватого прокуренного помещения, Солдат словно вживе чувствовал прикосновение плеча Стива и приятное тепло от выпивки. Наверное, сходить в бар и правда будет неплохо. Гараж, где когда-то работал Джеймс Барнс, которого Стив почему-то называл Баки, располагался слишком далеко от нынешнего их жилья. Решено было поискать работу поблизости. Солдату было всё равно, что чинить: роскошные личные пароходы, или потрёпанные паробусы, или даже паровозы подземки. — Что ты скажешь, если спросят о прежнем месте работы? Стив стоял в прихожей совсем рядом и машинально крутил пуговицу на пальто Солдата. — Правду: был ранен, попал в плен, потерял память. Стив притянул его за рубашку ближе, побледнел от волнения: — Ты попадал в плен?! — Мне кажется да. Я мало что вспомнил. Только как повторял свой индекс и имя. И «сержант». Я был сержантом? — Я не знаю. — Стив отпустил его рубашку и отступил. — Удачи тебе в гараже. Солдата взяли на стажировку с половинным жалованьем, и тем же вечером они пошли в бар. Сидели у стойки, тесно прижавшись плечами. Вкус алкоголя был знаком, а вот табак был совсем другой, чем Солдат помнил. Или всё-таки Баки Барнс? Он раздумывал над этим, пока не начало ломить виски. Увел Стива домой, когда тот начал разговаривать на повышенных тонах с каким-то бугаём в форменной тужурке работников городской подземки. С парнями из Братства саперов и шахтеров связываться не стоило. По дороге домой Стив рассказывал что-то о новой серии репортажей в издательстве, к которым должен был нарисовать картинки. А когда они уже совсем поднялись к своей квартире, Стив толкнул Солдата к двери и поцеловал. От него пахло флоридской водой, масляными красками и виски, а губы были напористыми и уверенными. Солдат нащупал дверную ручку, вцепился в неё, чтобы не сползти на колени, как хотелось. Отстраниться удалось с трудом, захмелевший Стив не отпускал, целовал жадно не только рот, а всё лицо: лоб, глаза, щеки Солдата. Или Баки? — Увидят, — прохрипел он непослушными губами. Стив чертыхнулся, вытащил из кармана ключ, едва не уронил. Не смог попасть в скважину и нетерпеливо пнул дверь. Солдат мягко забрал у него ключ, открыл сам. Они ввалились в квартиру одним комом. Стив целовал ему лицо, шею, начал расстёгивать рубашку и всё шептал: «Бак, Баки». А Баки только гладил его по спине и тонул в происходящем сейчас и в захлестывающих его воспоминаниях. Там тоже был Стив, его руки на теле, его запах, его вкус, его голос. Боль, которую Баки готов был перетерпеть, казавшаяся теперь такой незначительной, жар, радость. — Вставай, — вырвал из тумана голос Стива, — не хочу здесь. Солдат встал, неуклюже стоптал ботинки. Мешало возбуждение, тянуло тяжестью пах. — Мы же вместе до конца? Солдат не знал, почему спросил, откуда оно пришло. И сразу в виски ударило жаром, он пошатнулся, упал на колени, больно ударился о доски. — Баки? Баки?! — 3, 2, 5, 5, 7…сержант Джеймс Бьюкенен Барнс… 107 пехотный… 3, 2, 5… — Баки! Тело выкрутило судорогой, бионические пальцы заскребли по полу, царапая старые доски. Голова горела огнём, пылали глазные яблоки, он слеп и глох, проваливался в агонию. — Баки! Стив протягивал ему руку, поручень скрипел и гнулся, одна за другой вылетали заклёпки. Было отчаянно страшно, в глазах Стива он видел тот же ужас. — Баки! Стив тянулся, пока последние заклёпки выворачивало под тяжестью тела Баки. Баки не смотрел на поручень, глядел в глаза Стива и слышал треск металла. А потом он только падал-падал-падал. Внизу его ждала боль. — Я упал с поезда. — После судорог ломило всё тело. Баки хрипел, словно пешком одолел Сахару, но он должен был рассказать. — Ты не поймал меня, а потом меня нашла Гидра. Стив помог напиться воды, кружка подпрыгивала в трясущихся пальцах Баки. Как Стив затащил его на кровать? — Меня там не было, Бак. Техасцы подорвали паровоз, и ты упал. Ты же даже не был настоящим солдатом, просто гонял паровозы. Баки вцепился в его ладонь, едва контролируя силу, чтобы не переломать пальцы: — Вместе до конца, Стив? — Вместе до конца. — Стив осторожно погладил его лоб. — Тебе нужно поспать. — Мне лучше лечь на полу, — теперь-то Баки знал, на что способен Зимний Солдат. — Не выдумывай, — отрезал Стив, — если на полу кто и ляжет, так я. Декабрь приближался к сочельнику, по ночам, когда печь остывала, даже вдвоём спать было холодно. Поэтому Баки просто молча потеснился на постели. Сил раздеваться не было, и, похоже, Стив это понял. Он сам стянул с Баки штаны и рубашку, аккуратно сложил и повесил на стуле, заменявшем им вешалку. Помог надеть домашнюю майку, лёг рядом, натянул на них одеяло повыше, закинул Баки на пояс руку, уткнулся холодным носом между лопаток. Он нескольку раз крупно вздрогнул, пока засыпал, и каждый раз прижимал Баки к себе крепче, будто боялся упустить. Баки так и не заснул. Весь следующий день он думал, как зафиксировать на ночь руку. Остальное шло фоном: работа, короткие служебные разговоры, сопоставление всех несоответствий этого мира с тем, из которого он пришёл. Паровые двигатели и механические вычислительные машины. Неотвоёванная независимость от Британии и ползучие войны между штатами. Длинные юбки дам, лордство вместе с ученой степенью — продолжать можно было до бесконечности. Их миры совпадали в главном — здесь был Стив. Уж своего Стива Баки ни с кем бы не спутал. Он привязал на ночь руку к железному каркасу кровати, и, наконец, смог поспать. Стив, кажется, принял на свой счёт то, что Баки лёг спать отвернувшись. Тоже развернулся спиной, упёрся ледяными пятками Баки в икры. Проснулись они всё равно в обнимку на покосившейся кровати — Баки нечаянно сломал каркас, дёрнув во сне рукой. Тянулся к Стиву. — Как тебе в голову пришло? — возмутился Стив, оглядев целехонький импровизированный наручник на бионическом запястье и рваные края металлической боковины. — Где мы теперь будем спать? — Я опасен, ты же и сам теперь видишь. — Вижу, Гроза кроватей. — Я починю. Одного тебя она выдержит, а я посплю пока на полу. Я не заболею. Стив подошёл вплотную, взял Баки за подбородок, повернул к себе. — Я два года спал один, больше не буду. И поцеловал, словно хотел запечатать возражения у Баки в горле. Баки будто пнули под колени, он на ногах удержался только потому, что Стив ладонями обнял его лицо и держал. Стив поцеловал последний раз, отстранился, всё ещё не отпуская, облизал свои губы. — На работу опоздаешь. Баки едва сумел заставить себя выйти из дома. Вечером, всё вечером, Стив будет его ждать. Он его ждал даже мёртвого, иначе не в узнал бы в заросшем грязном бродяге. Стив будет его ждать. Баки починил кровать. Конечно им стоило купить новую, и лучше пошире, вот только места для неё в комнате бы не нашлось. Баки решил, что поговорит со Стивом об этом позже, и, закончив ремонт, сразу начал греть воду для мытья. Он помылся после работы в гараже, там были раковина с рукомойником, но не так-то просто отмыть машинное масло холодной водой, даже если есть мыло. — Поможешь? — спросил он Стива. Стив мыл его, будто лепил из глины. Баки так и чувствовал себя в его руках. Хотелось прогнуться податливо и застонать, но стены тут были совсем тонкие, а миссис Дворски отлично знала, что ни один из них не водит к себе девиц. Поэтому Баки терпел молча, чувствуя, как под ладонями Стива загорается жаждой всё тело. А Стив водил мочалкой по его спине, по плечам, рукам — живой и металлической — он мыл тонкую кожу между живыми пальцами, а у Баки от предвкушения мурашки бежали по телу. Стив намылил ему плечи и грудь, а потом согнал пену ладонями. Не постеснялся вымыть во всех стыдных местах, впрочем он всегда становился бесстыжим наедине. Потом отдраил Баки бедра, спустился к голеням, на ходу приласкав чувствительную кожу под коленями. Споласкивался Баки сам, пока Стив расстилал постель, заодно как смог вымыл себя внутри. Баки вытерся, прошёл к кровати, лег на живот, молча протянул Стиву плоскую баночку с вазелином и раздвинул ноги. Веса Стива на себе он почти не почувствовал, только тепло. Стив был ещё в майке и трусах, несмотря на натопленную печь, в квартире было прохладно. Баки почувствовал, как Стив целует его в ямку под затылком, потом ниже в шею и ещё ниже. Стив не торопился, пересчитывал поцелуями позвонки, гладил, не спеша готовил Баки для себя. Баки тихо ныл от нетерпения, кусал подушку, приподнимал бедра, чтобы хоть немного потереться о постель. Стив покачивался на его спине и шептал в ухо то, чего никогда не говорил прежде. Нежное, жаркое, стыдное — гладил и словами тоже, словно перышком трогал в душе что-то мягкое. Он и брал его так же. Баки так трясло от возбуждения, что он не почувствовал бы боли. Но её и не было, лишь неизбежный первый дискомфорт отвыкшего тела. Баки не кричал, зато обслюнявил половину подушки, пока затыкал ею рот. С него пот катился градом, он выгибался под Стивом, словно хотел его сбросить, его не коротило так даже от ударов током. Так — точно нет. И свернувшись потом в объятиях Стива, он спросил: — А раньше у нас тоже было так? — Он ведь помнил другое. Стив поцеловал его в лоб, а когда Баки потянулся к нему, то и в губы. Целовал сладко, а ответил жёстко: — Нет, Баки, не было. Баки был совсем разнеженный, полусонный, так что он задал второй глупый вопрос: — Почему? — Я был самонадеянным идиотом, думал, что буду нежным с тобой потом, когда ты точно будешь моим. Когда признаешь вслух, что никуда от меня не денешься. А потом ты умер. — А я никуда и не собирался. — Баки был уверен, что и тот Баки, с которым Стив был прежде, сказал бы то же самое. — Я был таким придурком, — Стив на мгновение стиснул Баки крепче, — спи, я тоже никуда от тебя не денусь. Обещание было по детски наивным, но Баки всё равно уснул успокоенным, обнимая Стива своей опасной рукой. Ни вернувшиеся воспоминания, ни вернувшийся секс (про себя Баки сопливо называл это занятиями любовью) не изменили сильно их устоявшуюся жизнь. Разве что Баки договорился с миссис Дворски о переезде в квартиру пониже этажом и побольше площадью, куда влезла бы вторая кровать. Нужная, конечно, только для того, чтобы пустить пыль в глаза квартирной хозяйке и соседям, ну да безопасность лишней не бывает. — Если выиграем на гонке, снимем тебе настоящую мастерскую, с хорошим отоплением. И вентилятор туда купим, чтобы краской не дышал. — А тебе? — насмешливо осведомился Стив. Они сидели вдвоём на одном из верхних ярусов скамеек ипподрома. Остальные зрители и букмекеры уже разошлись. Не так давно закончились любительские гонки Братства механиков, которые с блеском выиграл пароход под управлением Баки. Стив собирался рассказать своему редактору об этом событии и даже любезно проиллюстрировать статью. Сейчас он делал набросок в лежащем на коленях блокноте. Баки ещё весь был захвачен эмоциями, и не только из-за победы. А он ведь обошёл главного соперника на последнем круге, опасно накренив экипаж и проехав на двух колесах более двухсот ярдов — трибуны восторженно выли. Теперь Братство планировало провести следующую гонку среди городов побережья, и ему предложили управлять пароходом славного города Нью-Йорка. Бонус от профсоюза за это полагался изрядный. — А у меня всё есть. Ты рядом, в гараж пускают с железками возиться. Теперь ещё и гоняться дают! Баки улыбнулся, и на лице отвлекшегося от рисунка Стива невольно отразилась та же радость. — Покажешь? Стив пожал плечами и повернул блокнот к Баки. Портрет Баки занимал почти всю правую половину листа. Стив изобразил его почти по пояс, в плотной кожаной куртке, обязательной для водителей-гонщиков, но без шлема. Его закрытые очки на кожаном ремешке были сдвинуты на макушку, волосы лежали непослушными завитками. Нарисованный Баки смотрел вдаль и едва заметно улыбался. И лишь в левом нижнем углу поднимал тучи пыли, лихо закладывая вираж и неустойчиво балансируя на двух колесах, маленький гоночный пароход.