Песня серебряных труб у вражеских врат

Дрожащий гул и рев нарастал. Он пронизывал исхудавшее тело до костей и до съежившихся внутренностей… Скалы задрожали в ответ, объятые страхом. В них было очень много Моргота, его дыхания, его надменности, с которой он вздымал эти черные скалы к небу — и теперь они испугались вместе с ним. Дрожали Черные врата, перед которыми стояло войско в сияющих доспехах. Дрожали стены и склоны вокруг. И вторя послушно им, затряслась скала под его спиной. Маэдрос ждал, откинув голову и глядя вверх. Отчаянная надежда захватила его целиком, как та дрожь от труб. Он даже вновь попытался ухватить цепь второй рукой и подтянуться. Но мышцы ослабли, приподняться не удалось. Извернувшись с привычной уже болью, он приник к стене грудью и животом, и откинул голову, чтобы видеть стену целиком. Мелкие камни сыпались сверху. Гул усиливался. Земные кости дрожали все сильнее. Трещины побежали по ним, тонкие, как штрихи по чертежу отточенным угольным стержнем. Камни сделались больше. Трещины тоже. «Иди же сюда, — звал он ее, как в засаде зовут сторожкого зверя. — Трубите же громче. Пойте сильнее. Иди ко мне… Ноло. Дядя. Не знаю, откуда ты здесь. Не подведи. Прошу». Гул усиливался, превращаясь в заполняющее все торжествующую песню выживания, радостную и пугающую, как гроза весной. Казалось, дрожат сами кости в исхудавшем теле. Серебряный голос одной из труб выделился среди множества других и взмыл вверх, сделавшись особенно радостным и ярким. И под его песню трещина опустилась ещё ниже. До самой цепи. Ухватив всё-таки цепь свободной рукой, Маэдрос упёрся ногами в скалу и дёрнул — раз, другой, третий, откуда только силы взялись. И на высшей ноте оно совершилось. Гул наполнил мир вокруг до самых глубоких подземелий. Задрожал Моргот на своем троне глубоко под землёй. Выскользнула из трещины заклятая цепь. Торжествующий хриплый крик падающего потерялся среди грохота труб и падающих камней.