(Не) счастливый конец

      Все закончилось.       Эта мысль пронзает Дилана, словно стрела, сотканная из льда и стекла — оказавшись глубоко внутри него, она под давлением тела трескается и раскалывается на великое множество маленьких осколков, ранящих механические внутренности. Он не знает, должен ли чувствовать такой холод внутри, но чувствует — будто его сердце, созданное из шестеренок и проводов, перестало работать. Перестало гонять по искусственному телу подобие крови, оставляя мерзнуть под зимним Хэнфортским солнцем.       Он знал, что это произойдет. Они втроем знали об этом — и все равно расставание с Лололошкой оказалось хуже загнанной под ребра заточки или пущенной пули в лоб из воспоминаний о времени, проведенном в подвале университета.       Руки Дилана все еще теплые там, где он всего несколько минут назад держал Лололошку — не желая отпускать до последнего, не желая терять, не желая отдавать другим. В порыве злого эгоизма его хотелось прижать к себе, привязать и припаять — чтобы никакие Джоны Дейви Харрисы, Джодахи и Окетры не возвращали его туда, где Дилан не сможет до него дотянуться. Хотелось содрать с него эту чертову маску, растоптать, бросить под колеса машины — сделать все, чтобы не отпускать.       Но Лололошка все равно ускользнул сквозь его пальцы, даже несмотря на то, какой крепкой была их хватка. Растворился в воздухе, превратившись в едва видимые фиолетовые частицы света, горьким пеплом осевшие на губах Дилана. Стал всего лишь воспоминанием для тех, кто знает — и дуновением ветра для тех, кто не знает.       Дилан, испытывая невероятно сильное желание контролировать ситуацию хоть как-то, хватает Ричарда за руку и оттаскивает подальше от пешеходного перехода. У него не возникает и мысли насмехаться над тем, как Ричард покорно следует за ним, понуро опустив голову — как цепляется за его руку, сжимая крепко, почти болезненно, будто боясь, что если отпустит — Дилан точно так же, как и Ло, рассыпется в его руках.       Они встают под навес у пустующего открытого огня. И стоят там — потерянные, не знающие, что им теперь делать.       Через несколько минут Ричард подает признаки жизни — вдруг поворачивается к нему лицом, и Дилану на несколько секунд удается разглядеть блестящие в солнечном свете мокрые дорожки на его лице, прежде чем он прислоняется холодным лбом к его плечу.       — Что нам теперь ребятам говорить? — тихо спрашивает он, и Дилан ничего не отвечает. У него просто нет ответа на этот вопрос. Да и искать его не хочется. Начинать думать об этом сейчас — значит окончательно признать, что это произошло. Рациональная, компьютерная часть Дилана понимает, что чем быстрее, тем лучше — так он избавится и от боли в груди, и от жжения в глазах, сможет отпустить и жить дальше. Но другая — та часть, которую он яростно изо дня в день доказывает людям и отстаивает на митингах — противится этому. Она воет, что это неправда, что неправильно вот так просто его отпускать, требует найти способ все исправить хотя бы частично, найти способ связываться с Лололошкой даже простой перепиской.       — Я тоже не знаю, — снова тихо говорит Ричард.       В кармане пиликает телефон, и Дилан без особого энтузиазма достает его, чтобы прочитать сообщение.       «Это произошло?» от Солуса.       Из природной вредности Дилану хочется написать в ответ что-нибудь едкое, что задело бы Саймона, заставило бы его чувствовать себя так же плохо, как Дилан чувствует себя сейчас. Просто потому, что этот вопрос сыплет соль на рану, но это неправильно. К тому же, совсем недавно сам Саймон пережил, можно сказать, предательство от их общего создателя, и он определенно не виноват, что просто интересуется. Даже если этот вопрос разрушает Дилана изнутри.       Он набирает короткое «да».       — Я не хочу возвращаться в хаус, — снова говорит Ричард.       «Там его кровать», — повисает в воздухе. — «Там все связано с ним. И я не готов никому объяснять, что Лололошка больше не вернется».       Словно услышав неозвученную просьбу Ричарда, Солус присылает еще одно сообщение.       «Ты и твой друг можете остаться в Схождении на несколько дней».       Хотя, вероятно, он просто подслушал.       — Поехали, — бросает Дилан, отнимая от себя Ричарда.       — Куда?       — Покажу тебе загородный особняк JDH.

***

      Они ужинают остатками того, что нашли в холодильнике. Ричард буквально впихивает в себя еду, а вот Дилан съедает едва ли половину — он чувствует тошноту, когда смотрит на еду и понимает, что Лололошка больше ничего ему не приготовит. Он не уверен, сможет ли когда-нибудь хотя бы взглянуть на тар-тар, не то, что снова съесть его.       Ричард отписывается Клео, что сегодня ночью не вернется, сославшись на «семейные обстоятельства». Дилан пошутил бы, что это звучит, как оправдание для школьника не ходить в школу, если бы у него не встал ком в горле от осознания, что то, что происходит у них сейчас, на самом деле является семейными обстоятельствами.       Лололошка был им семьей. Незаметно подкравшись, он ворвался в их жизни подобно урагану, и изменил их навсегда. На много открыл глаза, изменил принципы, ориентиры, подарил шанс на хорошее, светлое будущее. Для Ричарда стал братом, а для Дилана — человеком, ради которого он бы с радостью отдал свое механическое сердце, если потребовалось бы.       Всем, что у Дилана есть, он любил, любит и будет любить Лололошку. Человека и мироходца, который смог полюбить автоматона, осознавшего себя. Того, кто открыл ему целый новый мир, и того, кто больше никогда не вернется.       Ричард во сне вертится беспокойно, жмурится, что-то тихо мычит, и Дилан отнимает руку от клавиатуры ноутбука, чтобы зарыться пальцами ему в волосы, как когда-то делал Ло — перебирает темные пряди, массирует кожу головы, позволяя успокоиться и расслабиться. Второй рукой Дилан листает комментарии жарких споров, вызванных сегодняшним выступлением Джона Дейви Харриса, который «исчез так же неожиданно, как и появился». Дилан усмехается. Знали бы они, как дела обстоят на самом деле…       Может быть, если бы с самого начала на месте Лололошки был клятый Джон Дейви Харрис, то ему было бы гораздо проще отпускать этого ублюдка с манией величия. А, может, Дилан привязался бы к нему так же, как и Солус, и было бы еще больнее. Еще обиднее. Он этого никогда не узнает, да и не хочет узнавать.       Со стороны Ричарда доносится еще один звук — болезненное мычание. Дилан совсем убирает ноутбук с колен, чтобы обхватить голову друга руками и попробовать осторожно его разбудить.       — Ричард… Эй, Рич, просыпайся давай…       Ричард делать этого, очевидно, не хочет, вертится с бока на бок, хмурится во сне, бессознательно отбивается, но Дилан не собирается оставлять его в таком состоянии. Ни за что.       — Ну-ка давай, глаза открывай!       И вот после громкого крика Ричард все-таки просыпается. Резко распахивает мутные после сна глаза, тяжело дышит, пытаясь осознать, где он находится и что происходит, а потом останавливает взгляд на Дилане — и тогда дымка рассеивается. Проступает осознание, проступает понимание, и всего через несколько секунд Ричарда с ног до головы топят боль и скорбь. Что-то внутри Дилана в очередной раз за этот день ломается.       — Я надеялся, что это был сон, — доверительно говорит ему Ричард хриплым голосом. Дилан поджимает губы.       Как бы ему хотелось, чтобы это было просто сном. Просто страшным, дурным сном, от которого просыпаешься посреди ночи в холодном поту и с застывшим криком в горле, но все, что происходит, не менее, чем жестокая и колкая реальность. Она вонзилась в Дилана осколками его собственных надежд и планов на будущее, оставила кровоточащие раны с застрявшими в них кусочками стеклянной пыли.       Лололошка действительно ушел. Его больше не вернуть. Даже если Дилан самолично вернется на остров, отыщет какого-нибудь уборщика и прикажет ему выпустить в себя всю обойму пистолета — этой боли не будет достаточно, чтобы его вернуть. Ничего не будет достаточно.       — Я это ненавижу, — вдруг хрипит Ричард. — Почему из всех… именно он…       Он крепко жмурится, пытаясь сдержать слезы, и накрывает глаза ладонью, но скривившиеся губы и дрожь по всему телу выдавали Ричарда с головой — он плачет.       Хочется сказать что-нибудь успокаивающее. Ободряющее. Что-нибудь, что поможет Ричарду почувствовать себя лучше. Но таких слов у Дилана просто нет — поддержка никогда не была его сильной стороной, хотя Лололошка пытался это изменить. Не получилось. Да и как тут можно помочь словами? Сказать, что все обязательно наладится? Они оба знают, что это ложь, и ничего на самом деле не наладится.       Поэтому, вместо того, чтобы говорить такие бесполезные сейчас слова утешения, Дилан просто склоняется над Ричардом и заключает в объятия настолько крепкие, насколько это вообще возможно. Выходит немного неудобно из-за позы, но ему плевать — Ричард, будто ждавший этого, резко цепляется за его одежду, сжимает ее в кулаке до жалобного хруста ткани, утыкается мокрым лицом куда-то — и позволяет себе тихо всхлипывать.       Глаза самого Дилана давно на мокром месте, но сейчас… сейчас он сам готов позорно разрыдаться, как маленький ребенок, которым никогда не был. В памяти, как назло, один за другим ярким пятном проносятся моменты, когда он был счастлив больше всего — с Лололошкой, который вывел его в люди. С Лололошкой, который показал, что совсем не обязательно прятаться за колючками. С Лололошкой, который принял его, несмотря ни на что. С Лололошкой, который был готов жертвовать, жертвовать и еще раз жертвовать всем, что у него есть, лишь бы помочь тем, кто в помощи нуждается. С Лололошкой, который был готов перерезать горло Джоди Арист прямо в ее собственном кабинете, когда она его, Дилана, забрала себе.       С Лололошкой, который для них с Ричардом сделал гораздо больше, чем когда-либо сможет представить. Который стал целым куском их душ, и который оставил их, потому что другого выбора у него не было с самого начала.