море, поглоти меня

Между Эреном и Микасой, казалось, не было ни начала, ни конца. Он дал ей возможность верить в вечность. Эрен подарил Микасе прекрасные мечты и невысказанные, пылкие обещания, выраженные в крови, которую он пролил, и в шарфе, который он повязал. А она по глупости спрятала их в нежном темном уголке за своей грудью, поверив всему. В бесконечно малом мире Эрен и его огонь были бесконечны. Это сделало ее безрассудной — надежда может сделать такое с человеком. Когда жажда нежности сильнее холодной реальности жестокого мира, все может обернуться розовой тенью мечты. Если и существовал какой-то способ, с которого все это должно начаться, Микаса о нем не знала.

***

Микасе вдруг приходит в голову, что этот момент больше никогда не повторится. Они на пляже одни, она и Эрен. Стоят на берегу бок о бок и смотрят на закат. Горизонт — не что иное, как кровоточащая, уродливая рана. И все же есть что-то невыразимо прекрасное в красном, фиолетовом, сверхновом сиянии умирающих лучей. Солнце исчезает и уходит неизвестно куда. Возможно, туда же, куда ведет горизонт, кажущийся бездонным. Возможно, Эрен знает, где он находится. Он и затененные, мечущиеся глубины этих мертвых морских глаз. Микаса хочет понять, но боится спросить. Эрен стал непознаваемым. На ее глазах он превратился в незнакомца. И все же, возможно, Микаса только сейчас впервые увидела Эрена таким, каким он был на самом деле — освобожденным от кокона, раскрывшимся. По краям его лица сгущалась тьма, он беззвучно выдыхал воздух между каждым своим вдохом. Эрен хранил в своих глазах самые темные часы ночи. Его улыбки теперь стали редкостью, а когда все-таки появлялись, то были похожи на солнечные блики, отражающиеся от воды — ослепительно яркие и почти режущие, почти жестокие. Иногда Микаса думала, что они ей привиделись, что-то вроде фантастического миража. В конце концов, она всегда смотрела на Эрена. Искала то, что, возможно, искала всю свою жизнь. Надежда поглощала Микасу даже сейчас. А то, что поглощало Эрена, когда он был лишен надежды, было неузнаваемо. Но оно всегда было там, скрываясь под поверхностью его обманчиво не покрытой шрамами кожи. Красные и золотые нити пронизывают беспокойные волны, их окутывает предельный момент покоя. Позади что-то движется, тени их товарищей разбивают лагерь на ночь. Ночь — для пляжа, утро — для моря. Было ли неправильно со стороны Микасы желать, чтобы эти воды унесли их, выбросив на берег совершенно новой земли? Той, которая не называлась бы ни Марли, ни Парадиз, местом неизведанным и незапятнанным. Земля, отделенная от всего остального, где они могли бы быть свободны. Могло ли такое место все еще существовать? — Ты… — Эрен колеблется, и это привлекает внимание Микасы. Его глаза сверкают, отражая море в глубокой зелени радужки. — Ты веришь в параллельные вселенные? Вопрос, прозвучавший, казалось бы, из ниоткуда, на время выбивает из колеи. Микаса моргает и смотрит на Эрена, прикрывая глаза от солнечного света. Она не знает, что ответить. — Не знаю, — отвечает Микаса, пожимая плечами. Ее редко спрашивают, во что она верит. Борьба за свободу, сохранение семьи (того, что от нее осталось) в безопасности или хотя бы рядом с ней — вот, что занимает мысли Микасы. За них кровоточит ее сердце. Ее сердце не может больше терпеть раны и разбитые мечты. — Почему ты спрашиваешь? Эрен придвигается ближе. Или она? Внезапно их плечи и руки касаются друг друга. Точки соприкосновения поразительно теплые сквозь слой холода, о котором Микаса даже не подозревала. Ее пальцы судорожно дергаются. Они достаточно близки, чтобы взяться за руки, но этого не происходит. Вместо этого дыхание задерживается, а сердцебиение приостанавливается. Заходящее солнце вырезает темные узоры на лице Эрена, и в его проблесках Микаса видит приближение бури. — Без причины, — Эрен опускает голову. — Просто интересно подумать. Что может существовать какая-то другая версия меня и какая-то другая версия тебя. Возможно, из-за одного решения мы были бы сейчас в совершенно другом месте, совершенно другими людьми. — О, — Микаса хмурится. — Не знаю, хочу ли я этого. Микаса, хотя ей это часто не удается, изо всех сил старается не поддаться соблазну такого образа мыслей. В этом мире бесполезно зацикливаться на невозможном. Жестоко. Но если она будет думать о мире, в котором Эрена не будет рядом с ней… О мире, в котором Микаса будет чувствовать его отсутствие, как недостающую конечность, а сам Эрен будет лишь неясной, туманной тоской, это будет невыразимо более жестоко. Позже Микаса поймет, что Эрен имел в виду не это. Эрен бросает на нее неопределенный взгляд. — Ты бы ничего не изменила? — Я… — Микаса нервно прикусывает нижнюю губу и почти надеется, что у нее пойдет кровь. Внезапное пристальное внимание Эрена кровоточит, пугает, заставляет затаить дыхание и одновременно чувствовать себя в безопасности, словно танец на краю неизвестной пропасти. — Я бы не изменила своего знакомства с тобой. И Армином. Я бы ни за что на свете не отказалась от этого. Это игра света, или Эрен действительно выглядит удивленным? Все происходит быстро, как удар молнии. Слишком быстро, чтобы Микаса успела за него ухватиться. А затем все исчезает. Глаза Эрена все еще остаются загадкой. Туман немного рассеивается. — Я бы тоже не отказался от знакомства с тобой, — говорит Эрен. Его голос мягкий, искренний, каким он не был уже очень давно. Микаса чувствует, как ее сердце подскакивает, временно оживая. Она заправляет прядь волос за ухо и улыбается, смакуя это чувство, которое, каким бы мимолетным оно ни было, невозможно у нее отнять. Оно впечатывается в ее сознание, оставляя неизгладимый след. Воспоминание, кристаллизующееся в реальном времени. Микаса надеется, что где-то там, в параллельной вселенной, ее версия тоже сможет почувствовать это. Этот момент нежного покоя, который они создали друг для друга, почти идеален. Ее единственное желание — погрузиться глубоко в его объятия. В другой вселенной мне бы никогда не пришлось отпускать тебя.

***

Микаса охвачена желанием и потребностью. Она лежит рядом с Эреном в темноте, что делала уже миллион раз — но никогда так. На этот раз между ними что-то изменилось. Эрен держит ее за руку. Микаса не может точно вспомнить, когда он впервые взял ее за руку — было ли это в те мгновения, когда сон вырвал их из мира бодрствования, был ли это случайный жест или поиск утешения, — у нее нет времени задавать вопросы. У нее нет роскоши гадать, что все это значит. Мир за их пределами кажется невероятно хрупким. Ломким. Ненужным. Для них были установлены палатки, но их тела лежат на берегу. Есть что-то необыкновенно умиротворяющее в том, чтобы спать на холодном песке, рядом с мягким плеском черных волн, наедине с землей в ее самом чистом виде. Его рука в ее руке теплая, большая и грубая. Микаса не может оторваться от новизны объятий. Ей хочется, чтобы это продолжалось бесконечно, пока не сгорят все звезды на ночном небе. Она поворачивается к Эрену, но обнаруживает, что он уже смотрит на нее. Его глаза поразительно яркие в темноте. Драгоценные камни сверкают, как звезды. Эрен красив в лучах заходящего солнца, но под луной он еще прекраснее. Неземной. — Эй, — шепчет Микаса. Ее голос звучит не громче легкого вздоха под ночным небом. В этом тихом, интимном месте ее тихое сердцебиение не может угнаться за ней. Все кажется легким. Тонким. Хрупким, как стекло. Глаза Эрена сияют звездами. В радужной оболочке, словно огни полярного сияния, пляшут яркие огоньки. В его глазах Микаса кажется такой же прекрасной, словно сотканной из света. — Эй, — отвечает он таким же мягким голосом, как и его рука, крепче сжимающая ее ладонь. В пространстве между ними Микаса чувствует его — нежный, но всеохватывающий, — тонкий игольчатый укол желания. Она хочет поцеловать его. Микаса хочет целовать Эрена так, будто это их последняя ночь на земле, будто звезды догорают в апокалиптическом небе над ними, будто не осталось ничего, кроме дыхания в ее легких. Ей кажется, что Эрен тоже этого хочет. Микаса много раз мечтала об их первом поцелуе. Множество вариантов их первого поцелуя, их первого раза, их первого всего составляли ей компанию в бессонные, одинокие ночи. Она всегда думала, что Эрен сделает первый шаг. Эрен был таким, всегда с головой окунался в неизвестность и брал то, что хотел. Микаса хотела быть одной из тех, за кого он будет хвататься с нетерпением, отчаянием, прижимать к груди, словно она была чем-то священным. Обожаемым. Любимым. Она хотела этого даже тогда, когда казалось, что это останется лишь сладкой, неприкосновенной мечтой. Точнее, она хотела этого до того момента, когда проснулась со всхлипом, рвущимся из горла, со слезами на глазах, приходя в себя от ужаса при виде своих дрожащих губ на фоне бледного, безвольного, мертвого рта Эрена. Именно в ту ночь она услышала, как Эрен прошептал им — слова эхом разнеслись по пустым залам, — жить ему осталось всего восемь лет. Выйдя из камеры, Микаса перестала чувствовать себя собой. Какая-то ее часть умерла в этом холодном, темном месте, застряв за решеткой. Иногда ей казалось, что она может вернуть себе ту девушку, но лишь на мимолетные мгновения — под пылкими закатами, скача на лошади против ветра, стреляя из ружья с Эренон и разговаривая с ним во время прогулок на рынок. Эрен. Эрен и его глаза, которые она, казалось, чаще всего находила на себе, чем на других. Но ведь это было лишь желаемое за действительное, не так ли? Где было место для любви среди войны? Сможет ли она смириться с тем, что останется вдовой, спящей у подножия пустой могилы? Микаса уже давно смирилась с тем, что Эрен ей не принадлежит. Он не был тем, что она могла оставить себе. На самом деле Микаса знает гораздо больше, чем просто ночь, которую нужно забыть. Ночь, похожая на любую другую, исчезающая в безвестности, как черный горизонт, встречающийся с морем и становящийся одним большим зияющим, непостижимым маревом. Но сегодня мальчик, которого она любит — любила всю жизнь, — держит ее за руку. Он смотрит на нее своими яркими глазами. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз видела их? Если бы мы убили всех наших врагов… Его волосы, ставшие такими длинными — и когда они успели стать такими, — нежно расчесывает по лбу морской бриз. Микаса жалеет, что это не ее пальцы. Эрен выглядит таким усталым. Но он не спит. Вместо этого Эрен наблюдает за Микасой, словно если он моргнет, она исчезнет. Он приглушает вечные фиолетовые синяки под глазами, просто чтобы посмотреть, как Микаса существует в затишье ночи. О, — думает Микаса, чувствуя, как сердце бьется все сильнее и сильнее, — он тоже будет скучать по мне. Может быть, этой ночью они оказались в раю. Микаса знает это так же точно, как знает, что солнце взойдет. Что это единственный кусочек рая, который она когда-либо отведает. Микаса открывает рот, чтобы что-то сказать — но не знает что. Она знает только, что ее нельзя оставлять наедине со своими мыслями ни на минуту дольше. Они — маленькие зверьки, грызущие ее изнутри, пожирающие заживо. — Эрен, — Микаса просто зовет его по имени, но голос уже застревает в горле, словно случайно проглоченная рыбья кость, острые края которой глубоко вонзаются в кожу. — У меня был хороший день. Эрен моргает, медленно и лениво. А потом маленькая, но мягкая как сон улыбка, расцветает в ночи. — Я рад, — колеблется он. То, что он говорит дальше, выходит неуверенно, неуклюже, но не без некоторого отчаяния. Не то чтобы слова были незнакомы — просто Эрен никогда не представлял, что и на его языке будет райский вкус. — Ты заслуживаешь этого. Чтобы у тебя были хорошие дни, я имею в виду, — мягче, бесконечно сердечнее. — У меня тоже был хороший день. В уголках его губ таится меланхолия. Микаса делает вид, что не замечает этого, хотя уверена, что на ее лице поселилось то же самое выражение. Они прижимаются друг к другу, привлеченные взаимным негласным приглашением. Сердце Микасы тяжело бьется в груди, ведь она так близко к краю одной из своих самых дорогих мечт. Это кажется нереальным. Кажется, что Эрен не предназначен для нее. И тут Эрен протягивает руку, чтобы заправить за щеку выбившуюся прядь волос, словно хочет рассмотреть получше, увидеть ее целиком. Его рука скользит по щеке и ложится на шею, и Микаса гадает, чувствует ли он жар, обжигающий ее кожу. Затем она замечает тепло, исходящее от его руки, и мелкие толчки, которые его плоть разделяет с ее собственной. Это маленькое знание заставляет ее зажечься. В позвоночнике Микасы вспыхивает искра, зарождается огонь. Ее сердце внезапно ускоряется. При следующем вдохе и выдохе дыхание в груди становится чуть более поверхностным, дрожащим от невыразимых эмоций. На мгновение больше ничего нет. Нет ни печали, ни страха. Ни гнева, ни ненависти, ни обиды, которая пролетает над их головами, словно вороны, отправившиеся на поиски очередного кладбища. Это еще один момент, который никогда не повторится, никогда не будет существовать вновь, он просто будет жить в пространстве между их телами. А потом, когда они объединяются, момент ломается, разбивается вдребезги, и осколки оказываются глубоко в их израненных сердцах. Это кажется таким естественным, таким врожденным, что едва ли можно подумать, будто это происходит в первый раз. Микаса не может вспомнить, когда это началось, но чувствует себя так, будто никогда не существовало иначе. Она не хочет, чтобы это заканчивалось. Ведь при первом прикосновении губ, робком и болезненном, проблемы так легко отпадают. Нет ни подвала, ни секретов, ни лжи, ни врагов, подстерегающих за морем. Есть только Эрен, тепло его дыхания и мягкость кожи. Эрен отстраняется — совсем чуть-чуть. Так, что их носы соприкасаются, а ресницы вздрагивают. Он делает рваный вдох, изучая лицо Микасы в поисках следов сожаления или нерешительности, которых у нее нет. Микаса хочет этого. Ее тело — жаркий очаг, в котором жизнь кипит так, как не кипела за последние четыре года. — Микаса… — бормочет Эрен, наполняя голос чувством. Микаса нежно целует галочку над верхней губой Эрена, и у него перехватывает дыхание. Она хочет сказать. Микаса хочет сказать… Так много всего. Так много невозможного, губительного. — Иногда, когда ты рядом, я снова чувствую себя самим собой. Эти слова почему-то причиняют боль, и у нее перехватывает дыхание. Микаса могла бы отшатнуться, если бы подумала, что сможет вынести разлуку с Эреном, особенно сейчас. Как опасно было говорить ей об этом… — Тогда, — Микаса переплетает их пальцы, заглядывая в бездну глаз Эрена, чувствуя, что если он сломается, то и она вместе с ним. Их бросили в разлагающуюся землю — почему же так неправильно жаждать большего? — Я здесь, — Микаса останавливается, и жгучий, испепеляющий вопль застревает у нее в груди. — Я здесь, — повторяет она. — Всегда. По какой-то причине эти слова звучат так, словно могли бы заставить Эрена вздрогнуть, если бы он не держал себя в руках так крепко. — Что ты делаешь? — шепчет он так тихо, что Микаса задумывается, не думает ли Эрен, что ему снится сон. — А это имеет значение? — Микаса не знает. Что-то, что она должна была сделать давным-давно? Что-то, о чем она будет сожалеть всю оставшуюся жизнь? Как она это объяснит, если сама едва понимает? — Что я знаю, так это то, что мои дни прекрасны, — начинает Микаса. Ей почти больно произносить эти слова дрожащими губами. Глаза щиплет от эмоций, — когда рядом ты. Слеза стекает по переносице, задерживаясь на ресницах. Она уносит с собой соль моря — целую жизнь, потраченную на чувства к этому мальчику. Такое невинное, жгучее желание ощущается как пощечина. — Все хорошо, — говорит Эрен, как будто это действительно так. Просто хорошо. Теперь он часто так говорит. Микаса заметила. Все время кажется, что все в порядке — это просто эмоция, переполненная более серьезными вещами. Что-то безопасное, что-то вроде лжи. Раньше Эрен никогда не был в порядке. Он то злился, то радовался, то кипел, то страдал, то улыбался. Как первые весенние лучи. Эрен был то оптимистом, то циником, но никогда не был серым, туманным чувством, заглушающим все остальное. Притупленным, как лезвие, пронзившее слишком много слоев плоти. Размякший труп, в котором больше нет души. Микаса взвалила бы на свои плечи это бремя небытия вместе с ним, если бы могла. Но все, что она может, — это молча лежать рядом с Эреном в темноте, предлагая ему похоронить себя в своем теле. Она любит его. Если и существовал какой-то способ, с которого все это должно начаться, Микаса о нем не знала. Она думает, что, может быть, руки Эрена на ее шее, нежно ласкающие и наклоняющие голову, чтобы поглубже проникнуть в рот, — это самое подходящее место для начала. Как забавно обнажать горло — такой уязвимый по своей сути поступок, сродни тому, как животное переворачивается на спину, чтобы показать свое мягкое брюшко. Микасе и в голову не пришло бы оказаться в таком положении, но Эрену всегда была предоставлена такая привилегия. На этот раз Микаса отстраняется первой, зарываясь лицом в шею Эрена, совершенно ошеломленная. Я не знаю, что делать, — думает она. Но это не совсем так. Инстинкты в ней живы, когтями впиваются в грудную клетку. Но ее эгоистичные желания никогда не были совместимы с миром, который еще более эгоистичен, еще более яростно пожирает любую мелочь, которую Микаса хотела бы оставить для себя. — Чего ты хочешь? — спрашивает Эрен, и прежде чем Микаса успевает остановить себя, она признается. — Всего. Когда Микаса целует Эрена в этот раз, на вкус это похоже на самоубийство. Как заход в океан, свободный и раскрепощенный, безразличный ко всему остальному, с единственным желанием — нежиться в волнах, переплетя пальцы с ним, и позволить себе утонуть.

***

Эрен переворачивает ее на спину. Микаса охотно, с готовностью, прижимается бедрами к его бедрам. Штаны для сна вдруг становятся слишком тесными, когда она осознает, насколько тверд Эрен. Непостижимо, до боли. Даже если ее разум не в силах устоять на месте, тело, кажется, инстинктивно знает, что делать. Она хочет Эрена. Она жаждет его. Она почти обезумела. Микаса не думает. В ее голове раздается шум волн, рев прилива заглушает непрекращающийся стук ее сердца. Волны рвутся к ним, но Микаса не боится. Нет, не совсем боится. — Прикоснись ко мне, — шепчет Микаса, не подумав. В горле Эрена раздается тихий звук: он отстраняется, чтобы оценить ее медленно и внимательно. Его глаза с черными зрачками похожи на ночное небо без звезд. Его твердое тело прижимается к ее бедру, и Микаса не может удержаться от вздоха, когда ее таз скользит по его изгибу. Только тонкая ткань одежды отделяет их друг от друга. Внезапный прилив желания закручивается между ног. Его интенсивность настолько поразительна, что Микаса рефлекторно сжимает колени Эрена, а пальцы впиваются в его спину. — Я прикасаюсь к тебе, — хрипит Эрен. Его голос дрожит, потому что он хочет сорвать мольбу с ее губ. Микаса с трудом может вспомнить, о чем именно она должна просить. Она ищет конкретное ощущение, задыхающееся в легких. И вот Микаса снова прижимается к нему, ищет, ищет — и когда находит, это невероятно хорошо. Ее пронзает, как молния, и с губ беспомощно срываются придыхательные стоны. Вот это ощущение — прямо на нем. Микасу переполняет чувство, что пока она прижимается к Эрену, все будет хорошо. — Ты же знаешь, я не это имела в виду, — шепчет Микаса в перерывах между стонами. Ее голос разбивается о волны. Эрен опускается ниже и целует ее шею, ключицы. Он притягивает Микасу ближе, но при этом как будто только отталкивает ее еще дальше. Микаса не может этого объяснить — ей кажется, что Эрен для нее лишь образ, фантом, воспоминание, уже давно потерянное, навсегда запечатленное в бушующем море. Он — серебряная луна, зыбко отражающаяся в бушующих волнах. — Мы не будем спешить, — обещает Эрен, его пальцы скользят под ее пояс, обжигая голую кожу. Но Микаса не хочет медленно. — Тебе не нужно быть со мной осторожным, — говорит она ему. И даже для ее ушей это звучит как нытье, но она ничего не может с этим поделать. — Я справлюсь. — Мика, — бормочет Эрен, прижимаясь к ней бедрами. — Ты не знаешь, что я хочу с тобой сделать. Это обещание. В неверном свете это может быть угрозой. Микаса думает, что ей нужно и то, и другое. — Покажи мне, — вздыхает она. Звук, который издает Эрен, — гортанный, почти раненый. Микаса чувствует, как по горлу разливается румянец, а грудь наполняется всепоглощающим приливом абсолютного тепла. Соленый морской бриз может быть достаточно холодным, чтобы начать резать, может остаться на языке, как послевкусие крови, но здесь, в объятиях Эрена, она — огонь. Он проводит зубами по обнаженному горлу. Песок царапает кожу, и Эрен шепчет в плоть, которая является единственной преградой между ее лихорадочно бьющейся яремной веной и его зубами. — Ты действительно понимаешь, что я имею в виду? Микаса кивает, прежде чем слова доходят до нее. А может, и нет. Может быть, она хочет, чтобы Эрен сказал ей это сладким шепотом, взяв ее за дрожащую руку и поведя по необъяснимым глубинкам. Потому что пока они вместе, у Микасы есть целый мир. Впусти меня. Грудь Микасы выгибается навстречу Эрену, когда он целует ее с открытым ртом и влажными губами, а ночная рубашка начинает спускаться по бедрам. Я хочу увидеть твои внутренности, твою душу. Покажи мне ее, пожалуйста. Грудь Микасы вздымается. Первого прикосновения пальцев Эрена, прощупывающего, исследующего, любопытного прикосновения достаточно, чтобы она зажмурилась. Другая его рука проникает под ночную рубашку и обхватывает ее грудь. Его большой палец проводит по ее соску, и тот становится таким удивительно чувствительным, что от него исходит тепло, проникающее прямо в ее дрожащие бедра. Микаса всегда доверяла инстинктам своего тела, и сейчас оно взывает к ней, чтобы она обхватила его и не отпускала. Сердце Микасы жаждет почувствовать Эрена, ощутить вкус его кожи, позволить ему погрузиться в себя. — Ты такая чувствительная, — удивляется Эрен, поглаживая большим пальцем ее соски, отчего между бедер становится влажно. Микаса ничего не может ответить — все это правда. Черт, с Эреном она всегда была такой — отчаянной, нуждающейся и немного глупой. Но это больше, чем мимолетное увлечение. Больше, чем простое девичье любопытство. Это привело ее в эту ночь, когда последние частички их самих, прошлого и настоящего, слились в один момент, изменив их безвозвратно. Они никогда не смогут вернуться назад. Микаса больше никогда не вернется к той девушке, которой она была. Девушке, которая никогда не знала прикосновений губ Эрена Йегера. Того, как он чувствует себя рядом с ней, словно найденный недостающий кусочек головоломки. Вторая половина ее сердца, которая никогда не болела так остро, как сейчас. Но еще более остро Микаса ощущает нижнюю часть своего тела. Жар, пульсирующий между бедер. Ее бедра вздымаются, когда Эрен стягивает с нее трусики, а зубы глубоко впиваются в нижнюю губу, когда она наконец-то полностью обнажается. Это пугает так, что Микаса не может с этим справиться. Позже она замечает, как Эрен смотрит. Как будто Микаса — единственное, что он когда-либо хотел. Она устраивается под его руками, но дрожит под пальцами, когда они проводят по ее влажным складкам — более влажным, чем это вообще возможно, думает она. Но Эрен всегда ставил перед ней невозможные задачи. Он находит ее клитор, и Микаса задыхается от твердых, ровных кругов, которые он там проводит. Она выгибает бедра назад, стремясь получить больше этого восхитительного трения. Один палец погружается внутрь и Микаса делает глубокий вдох, сдаваясь, позволяя открыть и исследовать себя. Быть познанной. В груди становится обжигающе тепло. Это прекрасное чувство, которое она будет преследовать вечность и даже больше. Но как только утоляется один голод, проявляется другой. Глубоко внутри нее живет боль, пульсирующая, как сердцебиение, отчаянная и изголодавшаяся. Это непрестанно отзывается в пустоте, которая зияет внутри нее и просто умоляет заполнить. — Я не знаю, что делать, — признается Микаса, прижимаясь к раскрасневшейся теплой щеке Эрена. — Эрен, скажи мне. Скажи мне, что делать. Больше всего ей хочется потеряться в этом моменте и поглотить его целиком. Эрен целует место между ее грудями, над сердцем. Это почти слишком интимно, чтобы выдержать. Странное, но приятное чувство, что этот маленький акт кажется более разрушительным, чем все остальное, что они делали до сих пор. Это похоже на любовь. — Просто держись за меня, — говорит Эрен, пока ее бедра двигаются вверх-вниз, завороженные ровным ритмом Эрена и его пальцев. — Дыши. Я держу тебя. Бедра Микасы дрожат, угрожая сомкнуться под натиском этого чуждого, раскаленного добела наслаждения. Она оставляет их открытыми, а затем заставляет себя подавить беспомощный, жалобный крик, когда Эрен задевает что-то, что вспыхивает внутри нее, освещая изнутри. У Эрена перехватывает дыхание, когда он сглатывает. Зеленые глаза становятся хищными, он упивается ее видом. Кажется, он колеблется, прежде чем, наконец, шепчет: — Я никому не позволю причинить тебе боль. И Микаса верит ему. Когда пальцы Эрена ускоряются, массируя ее трепещущие, нежные стенки, становится слишком трудно контролировать звуки. Микаса тихо стонет, глядя сквозь трепещущие ресницы на Эрена и небесную ночь вокруг. Микаса понимает, что это, возможно, самое большое счастье за всю ее жизнь. Эрен легонько покусывает ее за челюсть. — Ты когда-нибудь делала это раньше? — Нет, — тихо произносит Микаса. По тому, как Эрен вздыхает, в равной степени довольный и облегченный, она понимает, что именно этого он и ожидал. — Ты должен это знать. Хмыкнув, Эрен соглашается, поглаживая ее по горлу. — Может, я просто хотел, чтобы ты сказала мне об этом. Прежде чем Микаса успевает остановиться, она спрашивает: — А ты? Она не знает, почему спросила, но опасается ответа, ведь ей небезызвестны взгляды, которые девушки бросают на Эрена, когда они вместе гуляют по городу. До сегодняшнего вечера Микаса никогда не думала, что у нее есть на него право, не в таком смысле. Эрен — не тот человек, которым можно владеть. Именно так она говорила себе. Микаса всегда помнила о расстоянии между их руками, никогда не осмеливаясь переплетать пальцы, несмотря на то, что ей очень этого хотелось. Но она не могла контролировать то, как ее глаза сужаются в щелки, и то, как ее губы естественно кривятся в ухмылке. Потому что Эрен был ее. Невозможно представить, чтобы он принадлежал кому-то еще. Эрен качает головой, и в этот момент все страхи Микасы исчезают. На смену им приходит благоговение, настолько сильное, что оно способно затмить солнце, луну и все звезды. — Нет, — говорит Эрен, и на его глаза набегает странная тень. Просто ли это бесконечная чернота ночи, проникающая в его радужные оболочки, или нечто большее? Прежде чем Микаса успевает обдумать этот вопрос, рука Эрена проходит по ее боку, а его пальцы целеустремленно перебирают каждое отдельное ребро, словно запоминая. — Нет, конечно же, нет. Ты моя первая. При лунном свете это звучит как «моя единственная». — Ну, — пожимает плечами Эрен, внезапно отводя глаза и скрывая от нее тени, которые таятся внутри. — Знаешь, возможно, я не очень хорош в этом деле. — Ты будешь, — машинально отвечает Микаса. И слова эти не пустые — невозможно представить, чтобы Эрен мог быть каким-то другим. Он просто… он хороший. Такой хороший. Микаса не знает, говорила ли она ему когда-нибудь так много слов. Эрен захватывает ее губы в еще один поцелуй. Обжигающий, кровоточащий, всепоглощающий. Вскоре Эрен снова касается ее, стремясь к большему. Как удобно, что это именно то, что нужно Микасе. По позвоночнику пробегает дрожь, когда она ощущает его член, горячий, тяжелый, полный. Она хочет, чтобы он был внутри. Она хочет ощутить Эрена в каждом уголке своего тела. Микаса говорит об этом Эрену, и он, не теряя времени, снимает с себя брюки, украдкой поглядывая на нее. Вскоре Микаса обнаруживает, что не может отвести от него глаз — от его члена — как только он обнажается. Он такой большой, что ее пальцы не смогли бы сомкнуться, если бы она обхватила его рукой. Он длинный. Толстый. Красная, набухшая головка члена пропитана сладкой, перламутровой жидкостью, и Микасе любопытно узнать ее вкус. Но у нее нет ни единого шанса, когда Эрен склоняется над ней, захватывая в очередной поцелуй. Микаса отвечает таким же глубоким поцелуем, даже просовывает язык за его губы. Она опускается на спину, не желая разрывать контакт, и притягивает Эрена к себе. Ей нужно больше. Ей нужно все. Давление, скапливающееся в колыбели ее бедер, подобно давлению умирающей звезды, яркой, сияющей, совершенно божественной. Бедра Эрена опускаются к Микасе, и она чувствует, как он неуверенно прижимается к ней. Это реально, это происходит. Но когда его член впервые проникает в нее, Микаса обнаруживает, что совершенно не готова к тому чувству, которое разрывает ее. Она сразу же теряет связь с ним, ее полностью разрывает на части. Она не осознает, что дрожит, пока лоб Эрена не прижимается к ее лбу, а его губы не касаются кончика ее носа, успокаивая. — Тебе больно? — спрашивает Эрен, и его голос становится хриплым, как угли. Он дрожит над ней, почти разрываясь на части из-за того, что сдерживается. — Не невыносимо, — честно отвечает Микаса, так же искренне, как и чувствует. Осторожно, медленно, она обхватывает Эрена ногами за талию, побуждая его войти глубже. В груди обоих раздается стон. — Скажи мне остановиться, — в голосе Эрена звучит уязвимость, — если это слишком. Микаса качает головой, наклоняя лицо к Эрену. Он обнимает ее затылок, как любовник. — Думаю, я умру, если ты остановишься. Эрен прижимается ртом к ее лбу, ругаясь на незнакомом языке. Несмотря на то, что ее пятки упираются ему в спину, уговаривая действовать быстро и грубо, Эрен входит в нее очень медленно. Словно наслаждаясь ощущениями. Микаса сжимает губы, чтобы заглушить стоны и хныканье, пальцы отчаянно ищут опору, впиваясь в спину Эрена. Боль затаилась под кожей и пульсирует в позвоночнике, но это не та боль, от которой Микаса считает нужным отстраниться. Напротив, она мягко погружается в нее, только потому что чувствует: по ту сторону скрывается нечто прекрасное. И когда это происходит, наслаждение становится настолько абсолютным, что Микаса почти немеет. Все остальное покидает ее, и она чувствует себя легкой, словно сделанной из звездной пыли. Она могла бы зарыдать от того, насколько совершенным кажется Эрен. Как идеально он чувствует себя, как будто всегда должен был быть внутри нее, никогда и нигде больше. Ее пальцы запутались в темных длинных прядях его мягких волос. Они льются из ее пальцев, как вода — дикая и свободная. — Все хорошо? — спрашивает Эрен, полностью погрузившись в нее. Его глаза, как морское стекло, мутные и расплывчатые, устремлены на что-то — или куда-то над ее головой. Микаса думает о горизонте, который ведет в никуда. Горизонт, за которым они могут исчезнуть. Этот таинственный, почерневший горизонт, который кажется обманчиво безграничным, свободным. — Да, — кивает Микаса, хотя на самом деле она имеет в виду «конечно». Эрен вздрагивает от вздоха, отстраняясь, чтобы снова войти, создавая медленный, устойчивый ритм. Скольжение его члена неумолимо. Неистощимо, что неправдоподобно, но Микаса все равно задается вопросом. Смогут ли они остаться такими навсегда? Ей хочется, чтобы Эрен вот так разрывал ее на части, чтобы он хотя бы попытался — а после, в утреннем сиянии, прижимал ее к себе. Член Эрена скользит в ровном ритме. Микаса выгибает бедра, делая резкий, зазубренный вдох. Кажется, что с каждым разом он погружается в нее еще глубже, если это вообще возможно. Он так глубоко, так глубоко под ее кожей, проникает до мозга костей. Микаса наклоняет голову для очередного поцелуя, и как раз в тот момент, когда она думает, что Эрен согласится, он делает паузу, и его толчки на время затихают. — Что я могу сделать, — спрашивает Эрен, его голос звучит неуверенно, — чтобы ты простила меня? Микаса, затаив дыхание, задает вопрос, прижав одну руку к щеке Эрена и обхватив его шею. — За что я должна тебя прощать? — За то, что покину тебя, — отвечает Эрен. Слова быстро слетают с его губ, как будто он не имел их в виду. Словно они отдаются эхом в собственной голове. — Не надо, — голос Микасы застревает в горле. Это почти физическая боль. Как удушье. Как смерть. Она грозит опустошением. (Через пять лет, когда Эрена не станет.) — Хорошо, — бормочет Эрен с извиняющимся видом. Микаса не нуждается в его извинениях — у Эрена нет выбора, когда речь идет о его смерти, — но поцелуи, которыми он покрывает ее щеки, достаточно близки к этому. — Прости меня. В его тоскливом, влюбленном взгляде виднеется океанская могила. Микаса могла бы провести вечность в его глазах и никогда не устать от этого. Она так отчаянно хочет вечности, но они живут в долг. Она любит этого мальчика. По-своему, яростно и тихо, она любит его. Микаса не может представить, что эта любовь когда-нибудь умрет. Каким-то странным, необъяснимым образом, который она никогда не поймет и не узнает — как она вообще может выразить это словами? Эрен был той душой, которая оживила ее душу, и все же вместе они встретят могилу. Этот мир жесток… но так прекрасен. Сверху доносятся далекие крики чаек. Микаса теряет себя. Она окружена запахом Эрена, его телом, его руками. Она чувствует, как легкие Эрена расширяются и схлопываются, снова и снова. Микаса думает, что если ей придется потерять каждую частичку себя, то пусть она будет потеряна и похоронена здесь, в этот момент. В этот момент, когда Эрен целует ее в челюсть, а его большой палец находит ее пульсирующий клитор и приближает ее к звездам, увлекая ее в неподвижное, блаженное тепло. В дымку, которая разжигает темный огонь глубоко внутри нее. Микасе бы это понравилось. Микаса была бы рада этому — она бы убила за это, думает она. Она знает. В этот момент Эрен — все, что она знает. Если это единственная вечность, которую может дать им этот мир, то Микаса знает. Каким-то образом этот момент превратился в вечность. В этой маленькой смерти Микаса ощутила бессмертие. Она почувствовала вкус морского бриза, попробовала кровь, которой Эрен прокусил язык. Микаса впервые почувствовала вкус жизни. Микаса позволила далекой мелодии океана унести ее с собой, позволила голодному морскому рту полакомиться ее любимой плотью. Кто знает? Ее глаза устремлены на вздымающиеся, беспокойные волны, а в радужной оболочке мерцает синяя тайна темного моря. Возможно, океан пришел, чтобы забрать их обоих из этого ада.

***

Уже поздно. Или еще рано. Микаса не уверена, сколько сейчас времени, но розовые, фиалковые и нежно-пурпурные тона неба над головой сменились чистейшим оттенком синевы, прошитым кружевными облачками, похожими на свадебную фату. Ожидание завтрашнего дня несет с собой бесконечные вопросы. Возможно, Эрен пожалеет об этой долгой бессонной ночи. А может быть, об этом пожалеет и Микаса, сжимающая в руках раскалывающуюся голову и вытирающая глубокие синяки под глазами. Что с ними будет дальше? Микасе все равно. Не сейчас. Как она может? Ее грудь вздымается. Каждый нерв горит. Волны непрекращающегося наслаждения захлестывают ее, но этого все равно недостаточно. Они действительно жадные существа. Оказавшись в объятиях друг друга, они стали неразлучными. Неразделимыми. Утопая в этой невероятной, всеохватывающей тишине, они кажутся потусторонними. Не более чем долгим, приятным сном. Даже бушующее море затихло. Оно не смеет потревожить их на этом берегу, на границе чистилища, где-то между раем и адом. Микаса лежит на Эрене, покачивая усталыми бедрами — она устала, очень устала, — но не хочет сдаваться. Еще нет. Не сейчас. Слышен только голос Эрена. Его тихое бормотание, неразборчивые слова, похожие на шум прибоя. — Боже, я люблю тебя, — говорит Эрен. Или Микаса думает, что говорит, — в изрезанную поцелуями, влажную от пота впадинку ее горла. Его руки крепко обхватывают ее. Микаса молится, чтобы Эрен никогда не отпускал. — Я так тебя люблю. Микаса не уверена, что услышала эти слова. Может быть, это просто остатки очередного сладкого, розового сна, лишь коснувшиеся ее кончиков пальцев, как лезвие с ядовитым наконечником. Как бы то ни было, к утру все будет забыто. Эти слова — образ, который ярко и кроваво отразится на ее веках на рассвете следующего дня, чтобы занять место удаляющейся тени Эрена. А пока море стремительно надвигается на них, чтобы поглотить целиком.