Сон.

Сон. Зеркала. Письма. Дождь. Разбито, несвязанно, далёко. Письма. Зеркала. Сон. Дождь. Руки в них увязнут надолго.   Он тонет тонкостью и ласковостью шелковых локонов в темноте ночной постели. Постели, потерявшей свою мягкость и сонный соблазн; в одеяле, потерявшем своё начало и конец, спутанные края, неправильно подобранную длину и в подушке, какая сначала будто тёплыми ладонями окутала нежные щёки, поддержала скулы, послужила окончательным утешением беспокойного разума, теперь душит. Сон опутывает каждую конечность медленно, заставляет разогнуть сжатые пальцы и выпустить присутствие его постоянного гостя в прохладе округи. Теперь он снова чувствует бархат травы, запах свежеиспечённого хлеба, слышит, как надвигается вечерняя гроза и понимает – он тут не один. И вот она – ускользающая тень танцует по стволам редких деревьев, пуская её призрачную ткань тончайшего платья по узору старой коры, позволяя её спадать на кусты, маячить на лепестках таких поистине настояще-ненастоящих цветов. Он зовёт её безмолвно, пытается немое проклятие связать в кричащую надежду, подскакивает на месте и рвётся за ней, но расстояние становится лишь больше. -стой! Ты слышишь, я по тебе тоскую, любовь! Я так тоскую, что даже во сне не могу себе найти покоя! Остановись, Селена, остановись! Ты слышишь! Ты же слышишь меня! Его ноги вязнут в яркости травы, как вязнут в воде, путают, закручиваются, теряются в плоскости выдуманной полянки, и он почти падает, чтобы с замиранием болезненного сердца распахнуть глаза. Постель подхватила его неминуемо падающее с высоты сна тело, подбросила своей периной чуть ввысь и, выпустив из себя тонкий скрип, утихла.