Versprechen

      Давление бинта на груди перестаёт ощущаться, со временем забываешь и о таких мелочах. Они вернулись с провальной миссии, выслушали очередные оры, как их распустят, если так продолжится. Слушаешь, киваешь, соглашаешься, а сам мечтаешь поскорее умыться и лечь спать, чтобы закончились эти долгие сутки, длившиеся пять дней. У выхода со стороны курящих и раненых проносится шёпот, обсуждают какую-то девушку. Кёниг видел кого-то в лазарете, но значения не придал.       Теперь же его настигает в коридоре женский голос:       — Полковник Кёниг?       Он оборачивается, мерит молодую девушку взглядом с головы до ног, смотрит ей в заплаканные и опухшие глаза, щёки красные, губы искусанные.       — Чем могу помочь, мэм? — он вспоминает про правила приличия.       Если перед ним девушка кого-то из товарищей, то стоит быть повежливее. Скорее не девушка, а жена. Кёниг мельком обращает внимание на её левую руку. Кольца нет. Тогда родственница. Постороннего гражданского не впустили бы на базу. «Fräulein» — так и крутится на языке. В армии старшие офицеры любили так называть молодых барышень, подобных этой. В КорТак переучили на «мисс».       — Лиза Белл, — она представляется, — сестра Коула Белла, он служит под вашим началом.       Коул. Да, Кёниг помнит такого. Лицо Лизы приобретает знакомые черты. Такие же янтарные глаза, такие же каштановые волнистые волосы, также много родинок. Коула можно описать так — дурачьё, но рукастое. Молодой парень с шилом в одном месте, вооружённый автоматом и несмешными анекдотами. Одно Кёниг в нём уважал — умение не падать духом в любой ситуации. Оптимизма в той худощавой туше хоть отбавляй, чего не скажешь про девушку напротив Кёнига.       Избежать бы разговора, да поскорее завалиться в кровать.       — Отстраните его от службы, — просит Лиза.       У Кёнига вырывается вздох усталости. Давно такого не было. Уже не первый раз приходится иметь дело с обеспокоенными родственниками солдат. Коул ранен, Лизе разрешили навестить его. Неужто именно на нелёгкую судьбу полковнику выпала участь утешать юную даму? Уйти с разговора будет не по совести, всё же Коул товарищ, а Лиза его сестра.       — По какой причине? — спрашивает Кёниг.       — Он — вся моя семья.       Scheiße.       Коул как-то умолчал, что его родителей нет в живых, а Кёниг как-то забыл, что на плечах полковника лежит ответственность в том числе за семьи товарищей. Так уж заведено — с кем служишь бок о бок, кто прикрывает спину тебе, кому прикрываешь спину ты, тем даёшь молчаливую клятву, что после их смерти хотя бы вынесешь тело с поля боя для похорон или кремации. Хотя бы жетон, на худой конец.       — Твой брат солдат, не гражданский, — напоминает Кёниг, — он служит своей цели и долгу. Ты не можешь просто попросить меня освободить его от этого.       — Пожалуйста, сэр, — она сводит брови к переносице, кладёт ладонь на сердце и сжимает в кулак, — я не хочу, чтобы моего брата убили в бою.       — Ты осведомлена, что это часть работы?       — Да, — Лиза кивает, на мгновение её взгляд безнадёжно падает в пол, освобождая Кёнига от оков чужих сердечных страданий. — Прошу, я сделаю всё, что угодно.       Сколько раз он слышал подобное — не так много, чтобы знать, что говорить. В груди бы заскреблось, если бы не чудовищная усталость. Из-за неё же Кёнигу кажется, что Лиза похожа на тех мучениц с икон, которые молятся богу и просят его милостыню — и даже слеза по её щеке катится медленно, оставляя блестящий след. Женские слёзы были его бедой.       — Я буду прям, мисс Белл, — начинает Кёниг и делает паузу, когда голос предательски не слушается. — Люди умирают. Твой брат знает это и готов идти на риск.       Он не умел утешать женщин, кажется, им нужны были ответные эмоции, а не сухие факты. Тем более не сухие факты — это прямая дорога к ссоре. Мог бы потрудиться и запомнить за столько лет такую простую истину.       — Ради чего он умирает? — Лиза медленно выходит из себя, но голос не повышает, наоборот старается говорить тише, будто чувствует страх перед служащим. — Ради спасения чужих жизней? Почему он заботится о других людях больше, чем о своей семье?! — она восклицает шёпотом, видимо, опасается гнева полковника.       — Он заботится о своей семье, — возражает Кёниг, — но он солдат. Он сражается за других людей, он умирает за других людей.       Кёниг видит на её лице непринятие, упорное отрицание того, что Коул, её родной брат, может быть одним из тех, вероятно, сумасшедших людей, кто добровольно пошёл по пути жестокости и насилия. Дорожка эта скользкая от крови товарищей и врагов и вымощена их же костями.       — Прошу, полковник, — Лиза делает полшага к нему, в кулачок сжимает ткань длинной юбки на бедре, — что вам нужно? Деньги?       Он подозревает, что сбережений там не так уж много, чтобы предлагать их вот так легко, ещё и за сомнительную сделку с военным. Пожила бы Лиза подольше, повстречала бы больше служащих, поняла бы, что нельзя доверять им только из-за того, что они носят форму и борются за сохранность гражданских.       — Я не беру взятки, — отрезает Кёниг.       — Моё тело?       Его взгляд резко приковывается к её глазам. Она не шутит. Она в отчаянии. Быть может, Лиза бы и нашла деньги, чтобы расплатиться с ним, но до чего нелепо звучат эти два слова с её уст. Невинное создание, сражённое горем. Ангел и само воплощение нежности. Как все девушки, каких встречаешь, когда на время позволяешь стать себе человеком, а не солдатом.       — Твоё тело? — переспрашивает Кёниг, словно пытается заставить её одуматься или почувствовать стыд.       Не так уж он и винил её в желании пойти на всё, чтобы сохранить жизнь члену семьи. Будь у него с кем-то подобная связь, вероятно, он бы и сам согласился на любые унижения, лишь бы не потерять дорогого сердцу человека.       — Вы и я… — Лиза сглатывает ком в горле, её неуверенность для него очевидна. — Я сделаю всё, что попросите, — шепчет она.       Соблазн велик. Однако кем будет Кёниг, если воспользуется отчаявшейся девушкой? Он охотно припишет себя к числу тех подонков, которых убил, если пойдёт на такую сделку. Ещё и за спиной товарища. В глаза Коулу, конечно, смотреть не придётся, тот отправиться домой, так и не узнав, за какие именно заслуги его отстранили от службы и выгнали из КорТак.       — Я не беру взятки, — повторяет Кёниг, — такие особенно. Буду откровенен, мисс Белл, — его немецкий акцент становится более явным, — это самое глупое, что я слышал от девушки.       В её глазах слёзы, в его — сожаление, скрытое усталостью. Нужно покончить с этим. К завтрашнему утру Лиза проспится и поймёт, какую чушь несла, предлагая полковнику, на его взгляд, самое ценное, что может отдать девушка, — право кому-то другому распоряжаться её телом. Да, это её выбор, её решение. Вынужденное под тяжестью обстоятельств. Если уж и брать девушку, то с её согласия. Кто-то бы назвал его глупцом, мол, как можно нос воротить, когда пред ним готовы лечь и исполнить любую просьбу. Они, в отличие от него, вынуждены бороться за женское внимание. Бороться в худшем значении. Насиловать. Бедные и несчастные. Благо подобные мысли исчезают из их голов после пары крепких ударов и, порой, одного сотрясения.       — Если бы я отстранял человека каждый раз, когда об этом просит его семья, через неделю мы бы остались без солдат, — сухо изрекает он в ответ на её безмолвный плач. — Я ясно выражаюсь, мисс Белл?       Она едва кивает:       — Да, сэр.       — Разговор окончен?       — Д-Да, — Лиза отворачивается и вытирает щёки, — простите, полковник.       Её извинения бьют ему в грудь изнутри. Мог ведь по-человечески. Мог ведь не так холодно обойтись с девушкой, чья печаль справедлива.       И вот она проходит мимо него, неловко заправляя прядь за ухо. В последний момент он всё же оборачивается, глядит на неё через плечо и зовёт:       — Лиза.       Она поднимает на него глаза. До чего маленькая и хрупкая. Будь на его месте кто-то другой, более гнусный и с поразительным отсутствием совести, то следующим утром она бы ощутила себя грязной и использованной вещью, а не девушкой, какой была ещё вчера. Коул бы не оценил такую жертву сестры. Кёниг подозревает, что Лиза бы никогда не созналась ему в этом. Пусть лучше всё останется так, как есть.       Всё можно пережить. И даже смерть.       Единственное — не свою.       — Пока ты здесь, лучше проведи это время с братом, — советует Кёниг, — он скучал.       — Я… я так и сделаю, — Лиза чуть улыбается уголком губ, — спасибо, полковник.       Он ей кивает, а у самого на сердце легчает. Пожалуй, немного поправить ситуацию удалось. Всего немного. Потому что ощущение, что разговор не окончен, посещает его и при отходе ко сну и после пробуждения. Коул — идиот. Раз он не смог донести до своей же сестры, что смерть — неизбежна, а потому тратить время на слёзы и хоронить его раньше времени не лучшее решение, Кёниг берёт это на себя.       Лиза выходит со стороны уборных, поправляет блузу на груди, закрывая созвездие родинок в зоне декольте. Она приглаживает растрёпанные волосы и вздрагивает, когда громоздкая тень разделяет коридор. Кёниг встречает её растерянный взгляд. Вчера перед сном он ещё раз обдумал всё, даже хотел отдать ей должное. Она потеряла родителей, боится потерять брата. Она тоже борется, пусть и по-своему. Коул его подчинённый, а семья подчинённого в каком-то смысле семья полковника. Тем более, если у Лизы больше никого нет.       — Полковник?       Он стискивает челюсти до скрипа, уже представляет, какие дисциплинарные взыскания ждут Коула после выздоровления. Он проведёт целую лекцию о важности семейных отношений, пока тот будет отжиматься по сто раз без остановки.       — Завтракала? — всё же спрашивает Кёниг, каждый раз прибавляя количество отжиманий к наказанию солдата. Лиза мотает головой. — Идём.       — Я не голодна.       — Идём, — повторяет Кёниг, как отдаёт приказ.       Сто двадцать пять отжиманий ждёт Коула, когда Лиза садится у большого стола, сводит колени вместе и поправляет юбку. Перед ней стоит железная кружка — другой попросту не нашлось — клубы пара поднимаются вверх, а Кёниг, сидящий напротив, никак не может подобрать тему для начала разговора.       Лиза справляется за него:       — Как считаете, Коул способный солдат?       — Вполне, — отвечает Кёниг, — ему есть куда расти, но его бы не взяли, будь он ни на что не годен.       — Вы можете приглядывать за ним? — с надеждой спрашивает Лиза.       Её голос сегодня звучит ещё тише, чем вчера. Неужто так страшен Кёниг в её глазах? Сто пятьдесят отжиманий ждёт Коула, пока Кёниг проклинает себя за то, что не может подобрать нужных слов и быть хоть каплю снисходительнее с fräulein. Он языком ищет все заезженные фразы по уголкам рта, даже парочку находит, да только произносит другое.       — Я не даю обещаний, которые не могу выполнить, — отрезает он, — и я не могу следить за каждым из них на поле боя.       — Я…       — У него есть своя голова на плечах, — перебивает Кёниг.       Пока молчание не стало тяжёлым, он спрашивает:       — Шоколад любишь?       — Да, — Лиза удивлённо кивает.       — Есть только горький, — предупреждает Кёниг, на что Лиза вдруг улыбается.       Так глупо. Так очаровательно, что её лицо в миг озаряется. Кёниг чувствует, как уголок губ дёргается.       — Другого и не ждала, — говорит Лиза.       На сто пятидесяти отжиманиях счётчик остановится.       Подув на чай, Лиза делает маленький глоток, запивая горечь. Кёниг наконец перестаёт ощущать себя как на сражении.       — А что насчёт вас? — она поднимает глаза. Кажется, что зрительный контакт проще поддерживать, пока лицо скрыто. — Вы давно служите?       — Больше полужизни.       — Много разного видели, да?       — Не без этого.       К обеду Кёниг провожает её взглядом с полным ощущением, что дело сделано. Лизе больше подходит улыбка. Он надеется, что до службы Коул был достаточно умён, чтобы оберегать такую сестру от сомнительных парней. Ей нужен тот, кто будет с обожанием целовать костяшки её тонких пальцев, кто будет столь нежен, что по неосторожности не причинит ей большую боль, чем война.       Следующий день мысли парализованы невысказанными словами. Он бы ещё многим хотел поделиться с Лизой, чтобы она слушала его также внимательно, как в то холодное утро. Он бы ещё многое хотел узнать о ней, как в тот розовый рассвет, когда Лиза медленно начала открываться, поняв, что полковник не желает ей зла.       Ещё день его мысли были заняты ею.       Пока отрезвление не нагрянуло, окатив холодной водой. Им с Лизой не по пути. Это ему на руку.       — Да ну? — шёпотом удивляется один из солдат за ужином.       — Я всего лишь сказал ей, что я капитан и решу любую её проблему, — усмехается второй и небрежно отпивает из стакана, — видел бы ты её сиськи.       — Большие? — смакует первый, заглядывая в рот товарищу.       — Наливные.       Кёниг тормозит в паре метров от них, хмурится недобро.       — Трахал?       — Всю ночь.       — Повтори, — приказывает Кёниг, вставая подле их стола. — Что ты сделал?       — А, сэр…       — Встань, когда я с тобой разговариваю.       Он подрывается с места, выравнивается по струнке, а второй спешно ретируется, дабы избежать гнева старшего по званию.       — Так ты поступаешь с гражданскими, которые приезжают к нам на базу навестить родных? — Кёниг толкает стол в сторону, отчего тот проезжается по полу, противно скрипя ножками на весь зал. — Отвечай, когда я спрашиваю.       — Она сама на меня вешалась…       Конец фразы разносится эхом вместе с грохотом, когда солдат падает навзничь, ударяется спиной и выплёвывает воздух из лёгких.       Наивная Лиза. Глупая Лиза.       Глупый Кёниг, раз решил, что отчаявшаяся женщина оставит попытки найти кого-то другого, кто накормит её обещаниями и возьмёт то, что ему нужно.       «Я сделаю всё, что попросите», — говорила она. Кёниг не желал знать, как низко мог опуститься голодный до женского тела солдат после таких слов. Как для быка красная тряпка, как вырванная чека, как колесо, заехавшее на мину. Чем больше в голову лезли образы, где Лиза раздевается по чужому приказу, где Лиза встаёт на колени перед этим выродком, недостойным звания человека, где Лиза хнычет, прижатая к столу или стене. Как Лиза роняет слёзы одна, потом, в уборной, когда никто не видит, что она продала своё тело ни за что. Тем сильнее Кёниг пинает солдата по лицу, ломая зубы, по рёбрам, не давая вдохнуть. Тем яростнее наружу рвётся гнев.       Проносится ужасная мысль, что лучше бы уж Кёниг сам показал Лизе жестокость и бессердечность военных, лучше бы он разложил её на столе и научил бы, что доверять им не стоит, тем более так слепо. Лучше бы он это сделал с ней, чем позволил какому-то животному отзываться о ней, как о бездушном трофее.       — Вы его так убьёте, сэр! — кричит кто-то из толпы.       Одной смерти здесь мало, но, увы, дважды убить одного человека нельзя.       — И что, отстраните меня? За секс?! — снизу орёт солдат с расквашенной губой, изо рта его льётся кровь, пачкая пол.       — За превышение должностных полномочий и введение в заблуждение с целью личной выгоды, — говорит Кёниг, акцент его вновь обретает краски. — Не отстраню и под арест не отправлю. Никаких больше увольнительных, понижен до рядового, будешь первым под снаряды бежать. Я ясно выражаюсь?       — Чт…?! Из-за какой-то…       Нос ботинка впечатывается в челюсть, прогнивший от табака зуб стекает в лужу крови, солдат вновь пытается прикрыть разбитую морду руками.       Когда Лиза поняла, что её обманули? Сразу после? Не могла же она и впрямь поверить в такую наглую ложь? Кёниг замахивается ногой ещё раз, пинает ещё раз, хоть и жаждет пяткой размозжить череп солдата на кусочки.       — Я ясно выражаюсь, das Vieh?       — Да, сэр, — хрипит он.       Кёниг выпрямляется и чувствует на себе излишнее внимание собравшихся зевак.       — На что уставились?       — Ни на что, сэр, — кашляет один из них и возвращается к еде.       Полковник покидает зал, его ботинок оставляет кровавые следы на полу.       Хорошо, что Коул улетел вместе с Лизой домой, чтобы его в местном госпитале подлатали. Иначе Коул бы сломался, узнав, как воспользовались его сестрой.       Но хуже сломанного солдата — мёртвый солдат.       Перед смертью все равны. Погибших не судят, неважно — враг или товарищ, ненавидишь ты их или оберегаешь. Кёниг проходит узкий коридор, перешагивает через сломанную тумбу и обломки стен, в некогда гостиной лежит тело. В углу Коул зажимает рану на боку, через его пальцы сочится кровь, его дыхание прерывистое, на бледно-зелёном лице проступил пот. Кёниг подскакивает к нему и садится на колено рядом, трясёт на плечо, не давая потерять сознание.       — Полковник? — Коул поднимает глаза и вяло улыбается. — Рад тебя видеть.       — Насколько плохо? — Кёниг кладёт ладонь поверх его руки и надавливает.       — Не дотяну до эвакуации.       Взгляд синих глаз леденеет, Кёниг смотрит сквозь, не моргая. Он проклинает Коула, проклинает себя.       — Кёниг, — зовёт он, — позаботься о моей сестре, ладно?       — Не… — полковник прерывается, наклоняется, когда его из последних сил хватают за край жилета. — Да. Позабочусь.       — Лиза, Лизочка. Она самая добрая девушка, которую я знаю, — улыбается Коул. — Она всё сделала, чтобы обеспечить нас после смерти родителей. Ни с кем не встречалась, много работала, чтобы я, балбес, человеком вырос.       Не пори чушь, Коул.       — Она старшая? — спрашивает Кёниг.       — Старшая, — кивает он, — я у неё в долгу. Она всем пожертвовала, чтобы я жил. Я ж её не послушал, всё равно в армию пошёл.       Мы вытащим тебя отсюда, Коул.       — Хватит с неё этой работы. Проследи, чтобы ей выплатили всё до единого цента за мою смерть.       Не ставь на себе крест раньше времени, Коул.       Кёниг молчит.       Знает, что лучше дать солдату сказать последнее слово. Если перебьёт, если заткнёт, будет всю оставшуюся жизнь жалеть, что не выслушал предсмертное послание того, с кем вместе служил.       — Пускай она на ветеринара выучится, как всегда мечтала. И пусть замуж выйдет, не остаётся одна. Она заслуживает лучшей жизни.       — Я позабочусь о ней, — уверяет Кёниг, перехватывая ослабшую ладонь Коула.       — Обещаете, сэр?       — Обещаю.       Когда солдат уходит с улыбкой на лице, ты понимаешь, что всё сделал правильно.       Ты закрываешь глаза, мимо ушей пропускаешь шум с улицы, делаешь вдох, выдох. Ты держишь руку, которую покинула жизнь. Ты двумя пальцами опускаешь веки, чтобы не видеть угасший взгляд. Ты находишь в себе силы, чтобы встать и пойти дальше с чужим жетоном в руке. С этих пор ты не имеешь права умереть сам, потому что дал обещание, которое ещё нужно выполнить.       В тот день лил дождь. В тот день Кёниг стоял на пороге маленького дома в американской глубинке, сначала стучал костяшками пальцев в дверь, следом зажимал дверной звонок. Вечер был тихий, в листве шуршал ветер, в окнах загорелся жёлтый свет. Лиза открыла дверь и отшатнулась назад, увидев Кёнига в форме. Она всё такая же нежная, благородная во всех смыслах, как он бы выразился, если б мог. Одно хорошо — Коул так и не узнал, что сделали с Лизой. Он бы сошёл с ума от горя и ненависти, а так покинул этот мир счастливым, потому что с его сестрой всё будет в порядке. Кёниг сам подписался на это. Ещё одна сторона службы. Такая же тяжёлая, как все остальные.       Когда-то давно, после их первой встречи, он позволил себе мечтать, что жизнь обязательно сведёт их вместе, если так будет угодно судьбе. Стало быть, ему нести ношу вестника плохих новостей, но не ему говорить, что Лизе нужны не деньги, а живой брат. Ей говорить, ей оплакивать.       — Полковник? — прошептала она.       — Нам нужно поговорить, — он смотрел на неё, пока по его снаряжению стекали капли дождя.       — Коул… мой брат… мёртв? — Лиза сердцем не верила, но головой уже всё понимала.       Кёниг без слов поднял жетон на ладони.       Он едва успел придержать Лизу, чьи ноги ослабели и подкосились. Они осели на пол, его руки обхватили её, кулак с жетоном сжался на её спине. Она рыдала громко, её плечи дрожали.       Её голос срывался.       Кёниг слушал, гладил по волосам и был рядом, как обещал.