Ошибки

      Когда ему позвонил незнакомый номер, Джисон работал дома в наушниках. Он не взял, сбросив звонок, потому что тот, кто звонит ему в десять вечера — по определению мудак вне зависимости от пола. Пусть он работает и, вообще-то, сова по биоритму, но это все еще моветон, отсутствие этики или «холодный прозвон» от каких-то тупых рекламных компаний, и если он возьмет трубку, он все равно пошлет на хуй, потому что его бесит то, что он делает, у него кончился энергетик, а в квартире духота, влажная от пота футболка липнет к спине и груди, а на фоне мерзко жужжит вентилятор, и от этого всего очень болит голова.       Джисон не взял. Но на следующий день ему снова позвонил этот же номер, и Джисон, продирая глаза в час семнадцать, нашарил телефон под подушкой только с одной мыслью — послать на хуй.       На той стороне звонка — Бан Чан.       Его школьный лучший друг, с которым Джисон провел все свое отрочество и который был для него человеком номер один после Снуп Дога и Канье Уэста, и с которым — по воле случая и дурной головы — он давно утратил контакт.       Бан Чан позвонил ему спустя шесть лет обоюдного молчания с предложением поработать.       Сначала Джисон не понял. Подумал, что тот прикалывается, и попросил не ломать комедию. Говори, че нужно, или давай по рукам, потому что я сплю, Чан. Мне не до приколов.       — У меня освободилось место на студии, и мне нужен звукарь, — сказал Чан в трубку ровным тоном, но, кажется, он усмехался — если судить по интонации. Не злобно, не надменно, а так… с пониманием, что ли? — Если тебе интересно, можем встретиться. Я расскажу подробнее.       Джисон согласился.       Ну правда, Джисону интересно — что же это за студия такая у Чана, и что значит «освободилось место»? Джисон пошел, если честно, просто ради любопытства. Он и не думал соглашаться, потому что контактировать с Чаном ему не хотелось — они разошлись на не очень хорошей (ебано-хуевой) ноте, и для него вот эти вьетнамские флешбеки о наболевшем совсем не в кассу.       Он просто хотел посмотреть, что за жигало Чан из себя строит.       Чан строит из себя владельца звукозаписывающей студии со своей командой звукарей. Студия — в центре, в трех минутах от метро, в большом стеклянном офисном здании (Джисон помнит его; там рядом айдол-агентство, на первом этаже с торца есть кофейня, где делают неплохой айс-американо по стоимости чуть выше среднего на рынке).       Спустя шесть лет Чан выглядит иначе.       У него меньше волос, но они хорошо уложены. У него клетчатая рубашка поверх простой белой майки, и Джисон чувствует себя идиотом, потому что у него тоже клетчатая рубашка на футболку, хотя они оба когда-то были «супер-рэперами» и предпочитали мешковатый гангста-оверсайз. У Чана минималистичные кольца, и Джисон мельком смотрит на свои пальцы с облупившимся черным лаком, который уже неделю забывает снять, чтобы не позориться. Не то чтобы ему это важно — он из дома почти не выходит, так что показывать свой позор некому — но в кофейне на первом этаже большого стеклянного здания в центре Сеула ему некомфортно в таком прикиде.       В таком прикиде и таком состоянии.       Чан не шутит и показывает трудовой договор. Рассказывает, с чем работает студия, кто есть в команде и почему ушел прошлый звукарь — он женился полгода назад, и они с женой наконец-то собрались переехать в Японию, поближе к родителям жены (они планируют ребенка, и им так удобнее; родительская помощь иногда не бывает лишней).       Чан говорит, что большая часть заказов — это рекламные ролики, но лейблы и сольные артисты тоже приходят к ним на запись. Иногда наведываются актеры озвучки. Последнее, что было из такого — частники, переводящие на корейский «демонслеера».       Джисон так и не посмотрел новый сезон. Ждет перевод с озвучкой.       Джисон почти не задает вопросов. Их дохуя, но он не знает, с какого начать, потому что самый первый и главный вопрос у Джисона — это какого хуя, хен.       Какого хуя ты такой довольный и успешный.       Какого хуя у тебя своя студия с дорогими контрактами, когда шесть лет назад ты мечтал стать рэпером.       Какого хуя ты извиняешься и отвечаешь на входящий звонок, смеясь и улыбаясь договориваясь с заказчиком о встрече.       Какого хуя ты такой, хен?       Чан завершает звонок, тыкает в телефоне короткое сообщение и попутно извиняется еще раз за прерванный разговор. Говорит, что оставит ему пример трудового договора (сумма в нем прописана, плюс посмотри пункты с премиальными и выходными. у нас есть система KPI, но это больше для развлечения. ну, знаешь, я хочу давать людям простор воображения, поэтому не против, когда пацаны приходят ко мне со своими предложениями).       Чан оставляет на столе папку с договором, забирает с диванчика свой рюкзак (черный, лаконичный. не такой, какой он таскал в школе — потрепанный, с разошедшейся молнией и потертостями), машет телефоном и просит набрать ему — или написать, если так комфортней — если Джисон что-то надумает.       Джисон смотрит, как Чан снова кому-то звонит — проходит мимо панорамного стекла, улыбается и поправляет лямку рюкзака на ходу. Джисон допивает свой айс-американо.       И не хочет даже смотреть на оставленную на столе папку.

***

      К договору он возвращается только спустя несколько дней, когда работа не идет, и у него уже режет глаза от света монитора в темной комнате. Вентилятор на фоне все еще противно жужжит, футболка снова неприятно липнет к телу, а жопа вспрела на стуле, но он не хочет вставать и что-то с этим делать, потому что бесполезно. На улице июль и плюс двадцать восемь ночью, он вспотеет спустя несколько минут после душа.       Безвыходность.       От безвыходности он откидывается на стуле, задрав одну ногу на столешницу рядом с клавиатурой, и включает настольную лампу. Свет режет глаза, и он щурится, листая договор, даже не пытаясь вчитаться в текст — все равно он не планирует с ним ознакамливаться.       Он просто думает.       Просто вспоминает, как они с Чаном дружили в школе. Как ели чипсы, прогуливая уроки, много ругались матом, курили спизженные у Джисонова отца сигареты и на ходу рифмовали строчки, сидя на ступеньках заброшки у них в районе. Как они оба говорили друг другу — эй, когда мы раскрутимся, давай делать то-то и то-то, или — у нас будет альбом и на обложке мы будем в черно-белых худи на фоне кирпичной стены в граффити.       Прикольно, хен, да?       Когда на глаза попадаются те самые пункты про KPI и цифры, Джисон не вчитывается, но мысли плывут в сторону. Интересно, рюкзак Чана — это же баленсиага? Интересно, паленка или оригинал? У Джисона в школе были паленые кроссы баленсиаги. Родители не покупали оригинальные — ясен хер, слишком жирные запросы для девятиклассника — но они ему так нравились. Он чувствовал себя в них таким крутым.       Наверное, Джисон никогда не чувствовал себя таким крутым, как тогда — в девятом классе и в паленой яге.       Рядом со старшеклассником Бан Чаном.       Они были лучшими друзьями. Или — как тогда было модно и «круто» — true bro, и Чан говорил, что Джисон выглядит в этих кроссах отпадно. Джисон так гордился собой тогда. Он шел по школьным коридорам на перемене, и ему казалось, что на него все смотрят с удивлением и уважением — такой молодой, и уже в классных шмотках.       Уже чего-то добился.       Он рэпер, ему шестнадцать, у него впереди крутые планы и обязательно грядущая известность. У них с Чаном после уроков «записи» — дома у Чана, в его дешевый микрофон с алиэкспресса, и Джисон читает текст с телефона, жестикулируя свободной рукой, как Канье Уэст в клипах. За компом сидит Чан, качает в бит головой, жует губы и бьет Джисона по животу, смеясь, когда тот наваливает речетатива экспромтом сверху, а потом они оба испуганно дергаются и выключают музыку, когда в комнату заходит мама Чана и спрашивает, будут ли они ужинать.       Мама Чана вкусно готовила. Она всегда предлагала Джисону поужинать, когда он оставался по вечерам.       В договоре прописан и порядок увольнения. Три полных зарплаты за сокращение, по собственному желанию — полная зарплата, все отпускные и проценты с KPI, даже если проект не реализован.       Джисон не знает, зачем все это читает.       Он отбрасывает договор на стол и уходит за еще одним энергетиком на кухню. Холодильник в последнее время издает странные звуки, и продукты у задней стенки, кажется, не должны покрываться льдом при нормальной циркуляции температуры, но это не Джисонов холодильник и не его квартира — это съемное. Поэтому он не хочет с этим разбираться.       Проще отодвинуть еду от задней стенки и забить на шум.       Когда он возвращается и садится работать, то договор откидывается на стопку блокнотов, бумаг и платежек за ЖКХ за монитор. У Джисона еще много работы, потому что заказчик — еблан, и проект — дерьмо, но ему нужно свести трек и внести правки в инструментал, и сделать это надо сегодня, потому что за квартиру надо платить уже в конце недели.       Джисон надевает наушники и работает до четырех утра.

***

      В следующий раз договор попадается под руку, когда Джисон в спешке ищет платежки. Позвонил хозяин квартиры и сказал, что у них какая-то задолженность за воду пришла, и Джисон жмет губы, прижимая телефон плечом к уху, пока копошится в горе бумаг, каких-то своих заметок и кинутых в стопку рекламных буклетов.       Платежка находится прямо под договором, и Джисон выдыхает — одну проблему они решили. Осталось расплатиться с арендодателем и закрыть этот гештальт еще на месяц.       После оплаты квартиры Джисон смотрит на свой счет и жмет губы. Проблема оплаты квартиры — минус. Проблема финансовой устойчивости — плюс.       На еду, конечно, хватит, с голоду не помрет. Но о кофе в кофейне на ближайшее время можно забыть. Как и о покупке новой обуви, и о посиделках в баре с Феликсом.       Взгляд уплывает в пространство за монитором. Джисон мнется, но достает договор из груды бумаг.       Он просто думает.

***

      На студии минималистично и все в темной цветовой гамме — очень в духе Чана. Джисон старается запомнить имена людей, с которыми Чан его знакомит, и Джисон кланяется, пожимая руки и думая о том, не слишком ли потные у него ладони. Имен, слава Богу, не так уж много — всего три, но у него всегда были проблемы с памятью на имена, тем более в нервной обстановке.       Джисон запоминает только то, что главного по звуку зовут Чанбин.       Чан говорит, что у них сейчас спокойный период, работа идет планово по нескольким проектам, поэтому жопу рвать не надо, и это лучшее время для адаптации. Но булки все же расслаблять не стоит, потому что через две недели, вероятно, у них на крючке будет еще один лейбл, и у них целый ряд проектов, над которыми они хотят поработать.       Джисону выделяют чистый просторный стол с новой аппаратурой, маком и кожаным креслом. Джисон ерзает и морщится от непривычного звука трения — у него дома обычная тканевая обивка, из дешевого сегмента. Кожа ощущается непривычно.       Зато спинка анатомическая.       Чанбин громкий и общительный, но все показывает и отвечает на вопросы. Не то чтобы Джисон их задавал — он вообще, если честно, еще с порога язык в жопу засунул — но все же ему не показали, где туалет, и это было супер неловко. Однако Чанбин только провел его, показал дверь за поворотом коридора, и Джисон несколько раз сполоснул лицо холодной водой, чтобы понять, что он делает.       Он на студии у Чана. И он подписал договор.       Сам Чан пробыл на студии от силы минут десять и ушел. Сказал что-то про встречу и про то, что, если успеет, забежит вечером. Проведать, как дела.       Поболтать.       Джисон очень хочет съебаться до приезда Чана.       Съебаться не получается. Чан приезжает тогда, когда Чанбин показывает ему последние правки, которые вносил от заказчика, и показывает ему список контактов в почте для коммуникации с клиентами. Джисон хвалит себя, что не вздрагивает, когда слышит его голос, и вчитывается в название рабочей почты, будто ее нужно наизусть зазубрить.       Чанбин сваливает домой. Джисон остается на студии с Чаном и еще одним парнем, которого он увидел мельком еще утром.       Чан спрашивает его, как дела, и все ли ему нравится. Есть ли какие-то вопросы и не задавил ли его Чанбин своим энтузиазмом (он экстраверт, знаешь, а если пропускает тренировку в зале, так совсем хуево. энергию деть некуда).       Джисон говорит, что все в порядке, а Чанбин классный. Он правда все заботливо ему показывал и объяснял.       Чан сидит на диване у стены, парень стоит у двери и читает бумаги, которые принес Чан, и ни на кого внимания не обращает. Вот он точно не экстраверт — Джисон не помнит, здоровались ли они вообще. Потом и вовсе перебивает Чана, когда тот говорит, что надо по домам.       — Ты вообще смотрел, что тебе сунули? — фыркает, пролистывая бумаги. — Я этой хуйней могу жопу вытереть. Пускай пересоставляют контракт, хен, у них даже числа не поменяны.       Чан смеется и стонет. Называет парня непривычно ласковым «Лино-милашка» и с душаще-нежной интонацией просит не ебать ему мозги в конце дня. На злобный взгляд вскидывает руки и клянется, что утром им напишет, чтобы выслали нормальный экземпляр.       «Лино-милашка» смотрит исподлобья, потом вздыхает и оборачивается на Джисона впервые за все время. Окидывает взглядом, кидает бумаги на диван, подхватывает со спинки стула ветровку (оказывается, это его весь день тут висела) и уходит, махнув на прощанье.       — Это Ли Минхо, — говорит Чан, откидываясь на спинку и отпивая воду из бутылки. — Наш менеджер. Не бойся его, он только на первый взгляд колючка. Через пару дней найдешь у себя на столе бумаги от заказчика с правками на розовом стикере.       Джисон кивает. Не то чтобы он боится какого-то Ли Минхо, хотя дружелюбием он не пахнет.       Джисон, скорее, Чана боится.       (Боится оставаться с ним в этой неуютной тишине).       Слава Богу, что Чан сам встает и предлагает по съебам. Время уже к восьми движется, и для Джисона это, если честно, разгар обычного рабочего дня, но студия живет своим централизованным ритмом, к которому Джисон не привык.       Джисон решается спросить, нормально ли будет, если он чуть сдвинет график к более позднему времени. Чан на него оборачивается на ходу, и Джисон поясняет: он привык работать ночью.       — Ночью — нет, потому что заказчики активничают днем, — отрезает Чан, и Джисон сдерживается от натуженного сглатывания. Нет, он не сможет работать с девяти до шести как Чанбин, это самоубийство, у Джисона утро начинается не раньше одиннадцати. — Но если надо — можешь сидеть до часу. Приезжай часам к трем-четырем, чтобы успеть с клиентами сконтачиться.       Джисон кивает и говорит, что так и будет, все понял. Чуть погодя добавляет — спасибо.       — Спасибо в карман не положишь и к дедлайну не сдашь, — Чан хихикает и подмигивает. — Поблагодаришь хорошей работой. Жду завтра к трем.       На улице они расходятся. Чан уходит на подземную парковку, и Джисон смотрит ему вслед какое-то время, прежде чем двинуться к метро.       Наверное, баленсиага все-таки оригинальная.

***

      Джисон очень рад, что ему разрешили приезжать на работу к трем, хотя ездить куда-то все равно не привычно. После универа он сидел на фрилансе, и там граней рабочего времени и личного вообще не остается, все размывается в какой-то расплывчатый дедлайн. Вот ты работаешь, вот ты смотришь серию аниме, вот снова работаешь, потом просто сидишь, закинув ноги на стол, в телефоне, через полчаса вспоминаешь, что, вообще-то, хотел еще что-то сделать, потом вдруг уведомление о новом обзоре альбома вышло, и ты включаешь его на фон…       Джисон не то чтобы добровольно работал до четырех-пяти утра. Просто так получалось.       Студия в этом плане дает свои плюшки. Во-первых, смена локации «дом-работа» действительно помогает разделить время на расслабиться и собраться. Во-вторых, работающие вокруг люди придают настроя и не позволяют филонить, хотя Чанбин любит в рандомный момент снять наушники и доебаться — не в плохом смысле слова — с разговорами.       За месяц Джисон привыкает и к метро, и к айс-американо из кофейни на первом этаже, и к тому, что, зайдя в студию, он кинет рюкзак на стул, Чанбин ляпнет какую-то хуйню, а Джисон ответит со смехом «пошел ты».       Джисон привыкает к новой работе и новому темпу жизни.       Ему нравится зарплата, нравится атмосфера и отсутствие жесткой субординации, которой он опасался, потому что в студию заходит Чан с клиентом для обсуждения пары моментов со звукарями, и — когда клиент отворачивается — Чан закатывает глаза и показательно душит себя, высунув язык.       Чанбин почти пищит от того, как сдерживает смех, и Джисону приходится показательно покашлять (и самому стараться не улыбаться).       По поводу клиентов Чан не обманул. Большая часть и правда рекламщики, но они на студию почти не заглядывают, вся коммуникация идет по переписке. Артисты лейблов заезжают перезаписать какие-то партии, и Джисон лупит Чанбина по ноге, когда Чан учтиво придерживает дверь девушке, которую Джисон видел на шоу к-поп айдолов. Чанбин срочно гуглит что-то в телефон и слишком громко шепчется, и Джисон закрывает рот кулаком, уводя взгляд в сторону, когда девушка оборачивается на них.       Иногда Чанбина хочется прибить несмотря на то, что и по должности, и по возрасту выше.       Джисон привыкает и к Ли Минхо, которого Чан поддразнивает «Лино-милашка». Чан не обманул, он правда оставляет розовые стикеры на бумагах, а еще как-то раз Джисон спросил у него, нет ли где поблизости супермаркета или хотя бы какого-то хозяйственного (у кресла что-то скрипит. Джисон хотел купить что-то, чтобы смазать соединения).       Через час Минхо пришел в студию, хлопнул дверью и сказал Джисону оторвать жопу, потому что надо смазать кресло.       И правда — Лино-милашка.       С новой зарплаты оплачивать квартиру спокойнее, потому что остаются деньги и на кофе, и даже на то, чтобы встретиться с Феликсом на пару бутылок соджу. Даже на новые футболки хватает — Джисон понял, что у него все шмотки старые, и дома в таких сидеть нормально, но каждый день выходить в город, ехать в метро и заходить в большое стеклянное здание в центре Сеула…       Классные футболки заказал. Джисон добавил магазин в избранное.       Чан на студии проводит не много времени. Как объяснил Минхо, его задача — «найти и добазариться», а остальное — уже их (команды) задача.       — Что я делаю? — переспросил Минхо, жуя кимпаб собственного приготовления, который он притащил на работу. Вкусный, кстати. Было бы в Джисоне больше наглости, попросил еще добавки, но его и так угостили. Надо знать меру. — Да так, хуйню всякую.       — Хуйню? — смеется потом Чан, когда Джисон пересказывает ему дневной диалог. Минхо уже ушел домой, он жаворонок, поэтому в шесть ноль один из офиса он — если нет форс-мажоров — улетучивается. У него по вечерам пробежки и время «для отдыха от долбоебов», и все в студии это знают. Включая Джисона. — На нем держится вся юридическая часть. Вычитка, правки контрактов, составление графиков, связь с заказчиками. Он — тыл моей задницы, как бы это ни звучало. Без него, возможно, ничего бы здесь и не было.       Чан жует кимбап, который оставил в контейнере Минхо (скажи деду, чтобы съел, когда вернется. вряд ли он что-то сегодня хавал). Он сидит на диване, и Джисон откидывается в кресле, отвернувшись от стола, посасывая айс-американо (Чан захватил по дороге). Они разговаривают о студии, о Минхо, и Джисон чувствует то ли легкую зависть, то ли умиление от того, как Чан про него рассказывает. Потому что:       — Он первый. С него все началось. Я был на последнем курсе, когда сказал ему, что хочу сделать. Он покрутил у виска и сказал, что я мамкин стартапер, но через полгода я написал ему, и он поставил палец вверх на сообщение. Я сразу сказал, что ничего обещать не могу, но он все равно согласился. Такой он артист, да?       — Я артист? — хмыкнул на следующий день Минхо, опираясь бедром о стол Джисона. Джисон смотрит на него снизу вверх, стянув наушники на шею, и протягивает ему остаток своего кофе. — Ты знаешь, какую он мне тираду тогда устроил? Ой, Минхо, я не буду тебя уговаривать, я сам боюсь, но хочу попробовать, и я буду рад, если ты начнешь этот путь со мной, потому что я тебе могу доверять и бла-бла-бла, ты же сообразительный, находчивый, классный-хороший-Минхо-пожалуйста-я-тебе-отсосу… эй, нет, он мне не сосал! Джисон-и, блять, нет! Не смейся! Никто никому не сосал, хватит! Джисон!       — Сосал? — вскидывает брови Чанбин через неделю, когда они с Джисоном снова под вечер заболтались о какой-то отвлеченной херне. — Нет, я никогда. Не знаю, ну, не тянет меня на мужчин… не то чтобы я думал, но если так задуматься прямо сейчас… ну, может, если закрыть глаза… А, нет, нет. Нет, Джисон, ты не в моем вкусе.       — Мне кажется, ты нравишься Минхо, — Чан говорит тихо прямо на ухо, нагнувшись со спины. Джисон от неожиданности вздрагивает — и от действия, и от фразы. — Только не говори ему, что я сказал, но он так на тебя смотрит иногда… Может, сходишь с ним куда-нибудь? Он же звал тебя обедать, предложи ему вечером поужинать в кофейне, у нас на первом. Да забей, на часик-полтора, я разрешаю. Лучше в пятницу, когда работы меньше. Клиенты все равно на выходные уходят.       — Ужин? — Минхо смотрит растерянно. Потом моргает. — А работа? У тебя же… Чан разрешит? Уже? А, о, тогда… Да, давай, пошли. Я как раз голодный.       Джисон не голодный, но ради конспирации заказывает салат и кофе. Он раньше не ел в их кофейне на первом этаже, а оказывается, что по вечерам у них очень приятное теплое рассеянное освещение, и народу мало — все разбредаются подальше от офисов, и это так успокаивает. Тишина — это здорово. Джисон любит тишину.       И, кажется, проводить время с их менеджером.

***

      Откровенный разговор наступает внезапно, но не то чтобы неожиданно. Не то чтобы Джисон его не ждал. Скорее — выжидал.       Не с Минхо. С Чаном.       Они разговаривают в студии, когда Чан вернулся с очередной встречи с победой — новый клиент на крючке, и сегодня они скинули свой сет-лист на разработку. Чанбин убежал в зал, Минхо тоже уехал (в шесть ноль ноль открыл дверь, бесцветно отрапортовал «пока, лохи» и закрыл дверь), и Джисон привык, что они могут по вечерам вот так сидеть с Чаном вдвоем в их студии.       Кажется, они созрели для разговора.       Разговаривали долго и странно. Началось все с какой-то ерунды — просто к слову пришлась история из школы, типа, новый клиент хочет звучание примерно такое, как мы делали в том треке про острый соус, помнишь?       Конечно, Джисон помнит. И Чан помнит.       Они все помнят.       Начал Чан. Извинился за то, что повел себя тогда грубо и неправильно, сказал, что был зол, а еще на стрессе, потому что он выпустился из школы и поступил в универ, и у него и занятия, и новое окружение, и надо вливаться в новый коллектив и все такое, а Джисон, ну, он хотел общения и внимания, и Чан просто физически не мог разорваться на два фронта, и да, он понимает сейчас, как это было хуево с его стороны — променять друга на новые впечатления и гипервентиляцию от нового этапа жизни.       Джисон извинился за то, что был пубертатной занозой в жопе, и выкатывал претензии. За то, что не замечал чужих проблем, концентрируясь на себе и на своем дискомфорте от того, что его бросил true bro.       За то, что наговорил хуйни по типу «да ты ничего без меня не сможешь».       Джисон сказал, что он был зол и полгода назад, когда Чан позвал его к себе на студию. Сказал, что согласился на встречу только для того, чтобы посмотреть, как хен сел жопой в нассатую жизнью лужу, и как он ахуел, когда тот положил ему договор и ушел со своим рюкзаком яги. Как он думал, что скорее удавится и хуй себе отрежет без анестезии, чем будет работать на него, и как потом пошел против своих же глупых принципов, потому что «нихуя не смог», в итоге-то, именно Джисон.       Потому что фриланс его высасывал, а холодильник в съемной хате замораживал газировку у дальней стены, и Джисон мог три дня не ходить в душ, потому что не выходил из дома, весь потный и в душной комнате.       И что ему стыдно перед Чаном за все прошлые ошибки. И перед собой — тоже.       — Не делаешь глупостей — не растешь. Знаешь, как мой папа говорил? Лучший учитель — это жизнь, и берет он дорого, но объясняет доходчиво. Так что, — Чан встает и распахивает руки, — обнимашки?       Джисон смеется ему в плечо и говорит, какой же херней они занимаются. И благодарит за то, что Чан про него вспомнил, когда ушел их прошлый звукарь.       Чан трет ему спину — как делал это в школе — и говорит, что рад, что Джисон здесь.

***

      Джисон задумывается над своим жильем тогда, когда Минхо предлагает ему съехаться. Происходит это в его обычной манере, типа — знаешь, меня так бесит все, ты видел цены на квартиры? Я недавно смотрел, ахуел сильно. Можно же снимать вместе, так откладывать выгоднее. Съедемся?       Джисон, конечно, посмотрел на него через плечо, как на идиота, но Минхо вытирал крошки со стола в его съемной квартире после ужина, пока сам Джисон мыл посуду, а потом, будто и не выдал херни, подошел обниматься и жаться щекой к плечу.       И сказал:       — Хочу спать с тобой не пару раз в неделю, а каждую ночь. Мне грустно, когда я просыпаюсь без тебя. Ты тепленький. Я люблю обнимать тебя по утрам.       Джисон изначально не собирался отказывать, но после такого…       Черт, как вообще можно отказаться от того, чтобы спать вместе с любимым человеком?       Конечно, у них разные графики и биоритмы, и Минхо все еще жаворонок, а Джисон — сова, но время как-то усреднилось само собой. Джисон все еще любит работать по вечерам, но редко когда заканчивает позже девяти. Минхо как раз заканчивает пробежку и накрывает на стол к его возвращению, или находит им новое аниме для просмотра в кровати, или едет кукухой и готовится к ебаному траходрому до часу ночи, пока у них двоих не остается ни капли энергии в телах и спермы в яйцах (редко, но метко).       Джисон приезжает в студию не раньше двенадцати и обязательно находит Минхо, чтобы чмокнуть его — занятого и ерничающего — в щеку, потому что он знает, что Минхо чмокает его — спящего — перед уходом на работу, и этот обмен утренними поцелуями, может, и не совпадает по таймлайнам, но все еще заставляет их улыбаться. У Джисона — в их квартире с Минхо, которую они снимают поближе к работе, попутно откладывая деньги на, видимо, совместно-нажитое жилье — дома беззвучный кондиционер, нормальный холодильник и никакого блядского жужжания.       У Джисона хорошая жизнь, которую он себе заработал. Чан говорит, что ошибки — это часть любого развития, а Чанбин говорит, что они вообще часть жизни, потому что без них было бы скучно.       Джисон согласен с ними обоими.       И с Минхо, который говорит, что ошибки надо уметь прощать. В первую очередь — себе.