Cigarettes after sex

      Рене и Дуглас никогда не скрывали перед детьми, как крепко они прижимались друг к другу, шепча слишком интимные признания и обещания, пока Алиса сидела, сгорбившись, за обеденным столом, вышивая кровавые цветы на клочке ткани. Волновало это их только на публике. «Что скажут люди? Перестань, Алиса!»       Они были лицемерами. Все они. Мир был ими пропитан — осуждающим шёпотом за сложенными чашечкой ладонями, отвращением, смешанным с восхищением. Но сейчас всё это не имело значения. Ни когда Эшли практически перестала жить дома (снаркоманилась — осуждающим полушепотом говорили они), ни когда Эндрю так и не перезвонил с той ночи почти три месяца назад (слишком занят, сказала она себе). Ни когда Логан начал распускать руки и шептать уже вовсе не завуалированные предложения и манипуляции.       Ведь зависимость — это не только наркотики. Зависимость — это не только никотин или алкоголь. Не только вседозволенность, внимание или месть и обида. Это может быть связанный кровью с тобою, такой же грешный, такой же по виду — человек.       А попытки оторваться от зависимости хорошим часто не кончаются.       Затем: получение аттестата, на которое родителям пришлось прийти, ненужный вовсе выпускной в мамином старом платье, подшитом наспех за вечер перед. Прослушеная официальная часть, заплаченный совместный стол, из-за которого просто не уйти, алкогольный перегар и драки одноклассников, бьющие словно прямо в мозг музыкальные биты, вызывающие одну только тревогу и приступы. А еще чьи-то влажные, упрямые руки под юбкой сразу после попытки уйти раньше времени.       Почему учителя были на выпускном вечере вместе с учениками…? Почему длина ткани на ногах не спасла, не укрыла кожу от чужих рук? Почему Логан продолжает названивать на их домашний телефон, требуя продолжить встречи?       Эндрю ни за что бы этого не допустил.       Но Эндрю так и не приехал. Ни на выпускной, ни после. Звонил, да только с одной лишь мамой говорил.       Да и от реальности больше не спрятаться во сне. Былое освобождение превратилось в искаженное напоминание о жизни вне головы, давящее все сильнее. Наверное, что-то подобное чувствовал брат, видящий кошмары слишком часто…?       Но он привык. Брат всегда был сильнее, он был этим закалён, и он сможет вырваться в нормальную жизнь, в отличие от неё самой. Вот почему слабость так не любят — она все делает коротким, все портит.       Уже экзамены проходили в тумане полузабытых наспех нацарапанных формул, прежде чем вернуться в реальность посреди теста (абсансы всегда были ужасно пунктуальны). Результаты? Теперь они уже не важны. Рене едва взглянула на итоговые балы, прежде чем бросить их в постоянно растущую стопку нерасплаченных счетов, когда те пришли в июле. Она сказала только: «Ищи университет. Или псих-больницу,» прежде чем закрыться в спальне с отцом.       Какая-то детская, еще жаждущая внимания версия Алисы невольно задавалась вопросом, заметили ли они, что она несколько дней не выходила из комнаты, за исключением тех случаев, когда ей нужно было воспользоваться ванной на рассвете, пока все спали? Или когда перестала есть и мыться? Может быть, именно так выглядело утро перед вознесением: никто больше не спрашивает, где ты, потому что о твоем существовании забыли задолго до того, как ты сам начал это осознавать?       Они едва заметили, как ушла Эшли, так что же должно изменится, если и она освободит место в их тесном доме? Жаль только, что им прийдеться тратить деньги на похорон. Впрочем, на нее саму они, возможно, потратили бы больше. Мир не потеряет абсолютно ничего ценного. Эндрю? Он переживёт. Он станет успешным, станет счастливым, как только избавиться от оков порочного, неисправного прошлого. Люди умеют адаптироваться, люди умеют становиться безразличными.       Возможно, набожные бабушка с дедом были правы: люди грешны, люди неисправны. И не поможет никакой крест на груди, молитвы и походы в церковь.

Ибо все мы, люди, порочны. Созданы не Божьей благодатью, не энергией и силою его, а похотью сыновей и дочерей Адама с Евой первородных. Кровосмешением мы были прокляты, и сей порок нести мы будем вечно.

***

Несколько минут до

      Дома тихо.       Первая мысль, что приходит в голову Эндрю, стоит ему перешагнуть протертый коврик у входной двери квартиры, в которой провел большую часть своей жизни.       Он сам не знал, почему его так резко потянуло домой. Долго считал, что чем дальше — тем лучше. Он уехал, чтобы начать нормально. Чтобы эти ебаные ожидания, разочарования и порочные мысли перестали его преследовать. Но при том сегодня он резко проснулся с чёткой нуждой вернуться. Всю смену на работе пытался вспомнить, что за кошмар его разбудил в четыре утра. Память едва цеплялась за мокрые чёрные нити, красные ручьи на холодной бледноте и обрамленную словно паучьими лапками тусклую зелень на задворках сознания.       Эндрю никого не предупредил, что едет домой.       Поездка выдалась тяжелой. Два часа на повидавшем явно не лучшие времена автобусе из города казались всеми десятью. Севший слева мужчина в одеянии священника немало удивил парня. Батюшка, разъезжающий на разъебаном общественном транспорте вместо какого-нибудь (обязательно освящёного) дорогущего ровера? Он ещё и каждые пять минут хватался за массивный крест, висящий на шее, закрывал глаза и прислонялся к нему тонкими губами, что-то непрерывно шепча, чем вызывал ещё пущую тревогу у Грейвса.       Тут он наконец понял, почему люди ходят на исповеди, ведутся на иллюзию прощения, пряча голову под священной рясой и целуя иконы Христовы, не задумываясь. Понял, почему бабушка каждое воскресенье ходила в церковь, почему он чувствовал горящий в жилах стыд, при том что, казалось, этот десница Господний ни черта даже не знал про него. Но мысли, благие и грешные, казались обнаженными пред человеком, приближенным к святым апостолам.       И при том асоциации с этими невнятными бормотаниями молотив выстраивались в не самый положительный образ. Запах ладана и земли напоминал только о поминках и смерти. И обычно Эндрю это не то чтобы заботило, но сегодня эти исповеди, крест, душный ладан и земля казались дурным знаком.       Бабушка когда-то рассказывала, что встретить батюшку в дороге — плохое предзнаменование. Энди никогда в них не верил. Но сегодня тревожные мысли были настойчивее обычного.       Эндрю не был дома вот уже пол года где-то. Чувства, что он придушал, казалось, в самом корне, никуда не исчезли, хоть порой, в забитой студентами аудитории университета или общего рабочего офиса создавалась иллюзия, будто их и не было. Он не знал, когда или как это между ними началось. Когда из невинной защиты, нежности и чувства обязанности все переросло в запутанный клубок из зависимых желания, одержимости и собственничества. Не знал, почему это ощущалось хорошо. Знал лишь, что это было неправильно, порочно, осуждаемо. Это было проблемой. А если проблему не вспоминать — рано или поздно станет казаться, что ее нет.       Не Алиса, конечно, таковою была. Это он начал встречаться с Джулией в попытках заглушить грязные слухи о себе с сестрами и собственное рвение к младшей из них. Это он поцеловал Алису, он пообещал забрать её с собой после того, как она окончит школу, а сам в итоге стал её избегать. Он так и не позвонил ей ни разу за вот уже почти год, он так и не приехал на ее выпускной. Он был проблемой.       А Эшли? С редких созвонов с матерью он пришёл к выводу, что та стала водиться со своим парнем и его друзьями-наркошами все чаще, и дома уже едва появляется. Эндрю едва знает, что вообще с ней. Он о ней хоть и не так печётся, тяжёлое, горькое чувство собственной беспомощности все равно оседает в желудке при мысли.       Замечательный, сука, старший братец из тебя, ебаный Грейвс.       Он устал. Устал, голоден и, сука, полон тревожных ожиданий.       Эндрю скидывает дорожную сумку с плеча, и та гулко падает на пол. Взгляд уцепляется за падающий на поверхность стола светлый лепесток. Хризантемы в вазе заметно подвяли, уныло свисая с вазы и теряя свой некогда насыщенный белый цвет. Судя по слабому гнусному запашку, воду не меняли уже несколько дней. Сейчас не слышно ни сестер, ни родителей. Вечер пятницы, какого черта так тихо? Ни гула телевизора, который Эшли обожала, ни маминых причитаний в жужжащий телефон, ни звона тарелок, ни стука вязальных спиц Алисы или тихого ритма из его старых наушников. Ни-че-го. Хотя–       Что-то едва слышно капает в ванной.       В ванной из ржавого крана всегда чуть текут остатки горячей воды только следующее три минуты после того, как ним пользовались. Значит, там кто-то есть.       И почему-то Эндрю точно знает, кем является «кто-то».       Но все еще до ужасного тихо как для присутствия живого человека в доме. Это едва объяснимо, но ощущается где-то в тёмных частях подсознания, нуждающегося в социуме ещё с древних времен, наполненных выживанием, смертью и инстинктами.       Парень заворачивает за угол, прямо к двери уборной. Из небольшой щелки у пола льется тусклый свет, а звук падающих одна за другой капель чуть замедляется.       Сердце отбивает тревожный ритм будто прямо в горле, когда рука дёргается в судороге перед тем, как коснуться ржавой ручки.       Эндрю злиться на это чувство. Злиться на себя. За вечную тревогу, за постоянный страх перед будущим, за стыд на свои правдивые мысли и желания. Почему ты вырос таким же ебаным лицемером, как твоя мать?       Боже, сам себе надумал всякого, и сам теперь страдает. Абсурд. Все в порядке, Алиса наверняка просто принимала душ и теперь одевается. Тихо, да. Она ведь всегда была тихой. Это всегда было хорошо, это всегда было легко.       Почему-то он точно знает, что за дверью именно она.       Грейвс дрожаще вздыхает, стучит костяшками по потрепанному дереву.       — Алиса! Ты там?       Пару секунд — Эндрю кажется, будто он слышит резкий вздох и всплеск воды по ту сторону.       Или не кажется…? Вместе с секундным облегчением к горлу прибывает то самое вязкое, тяжёлое месиво из догадок.       Почему она не отвечает?       — Алиса, ты скоро выйдешь? Алиса…?       Тишина. Тишинатишинатишинатишина. Слишком тихо, слишком сука, тихо. Какой-то блядский апогей тишины. Он ненавидит это слово. Пожалуйста, просто ответь.       Может, именно это она чувствовала, когда он раз за разом избегал её, когда отмахивался от звонков, когда едва смотрел на неё в те редкие визиты домой? Именно эта безнадёжная тишина сковывала её грудь каждый раз, что он делал вид, будто её не существует?       Прошу, Лисси, ответь, пожалуйста.       Ти-ши-на.       Сейчас тишина — это проблема.       Слишком много раз эти слова пролетают в голове. Тавтология — ужасная ошибка, помнит он из пройденного курса лингвистики. Он не любит тавтологию в своих стихах. Но какого черта он должен думать об этом сейчас?       Эндрю распахивает дверь.       Теплый пар, туманом обволакивающий помещение был первым, что его встретило. И секунду спустя он увидел сестру в ванной. Бездвижная, глаза глядели перед собой, стеклянные, безучастные, губы — синеватые, с залитым в трещинки ни то вином, ни то кровью, лицо почти такое же белое, как плитка на стене. Черные волосы знакомо липли к поверхности ванной, мокрые, как каждые разы, когда он мыл ей голову, потому что ее руки слишком болели, поражённые аллергической реакцией на холод.       Бледные конечности наполовину погруженные в розоватого оттенка воду, темнеющую вокруг левого запястья, где кровь вяло сочилась из глубокой раны, что уже начала неровно сворачиваться вдоль разорванной плоти от следов колебания рядом с тем, что, должно быть, было задумано как последнее движение вниз к венам, обнажившимся под преднамеренным давлением отцовского лезвия на хрупкую кожу. Та впитывала в себя как бумага, пока краснота не хлынула по фарфоровым краям, когда ее погружали под теплую воду, что должна была не жалить холодом, как лезвие, а постепенно все размягчать и стимулировать поток, пока, возможно, болеть не перестанет…       Не перестанет       Ужасно, тошнотворно ужасно выглядят эти голубые ручейки, когда вскрываешь их. Крови слишком много, как столько вмещалось в его маленькой сестре…? Все нутро кричит, что эти хрупкие сухожилия и артерии не должны быть открыты.       Она выглядит неживой. Настолько, что он уже чувствовал себя готовым вырыть могилу для них обоих.       Но не позволяй первому впечатлению себя обмануть. Все еще слышны сдавленные вздохи, вырывающиеся из потрескавшихся губ меж невнятным бормотанием, достаточно слабым, что те могли бы быть просто снами, если бы не было так знакомо их звучание даже сейчас, после месяцев разлуки… Месяцев притворств, будто расстояние может заставить эту больную, извращенную штуку между ними исчезнуть. Пока та ​​вместо этого обвивалась лишь туже, как проволока вокруг ребер каждый блядский день, который он проводил, пытаясь не думать о зеленых глазах, более тусклых, чем летняя трава, умирающая в середине осени под ногами без солнечного света.       Периферия сознания успевает уловить не такие и важные сейчас детали буквально за несколько секунд, что он потратил на пару шагов к ней, обходя раскиданную по полу пару пустых бутылок вина.       — Нет, нет, НЕТ… — Абсолютно наплевав сейчас на наручные часы, стрелки которых остановились на «20:13», Эндрю окунул руки в жидкость, уже успевшую чуть остыть. Тело Лисси холодное и ужасно, бескровно бледное, цепляющееся за жизнь едва ли сильнее, чем призрак, оставленный возле своего трупа (но призраки не истекают кровью, призраки не дрожат от страха, когда их поднимают мокрыми на кафельный пол и тащат через весь коридор, пока кто-то кричит в телефон, умоляя скорую приехать быстрее, пожалуйста, поторопитесь, пожалуйста, просто поторопитесь).       Пальцы неловко прижимают к разрезанной плоти полотенце; сначала надавливание, всегда сначала надавливание — он помнит это из какого-то полузабытого курса первой помощи. Кровь просачивается сквозь махровую ткань быстрее, чем он успевает подумать, быстрее, чем выдавить сквозь стиснутые зубы: — Не смей, блять, терять сознание, Алиса, — Другой рукой он обхватывает её челюсть так сильно, что на тонкой коже остаётся синяк. — Смотри на меня. Смотри на меня, Лисси!       — …Почти получилось, Энди…       Её голос — хриплое веселье, обёрнутое вокруг чего-то раздробленного внутри. И, боже, если это не ранит глубже любого лезвия, потому что это не очередная драматизация Эшли или какая-то извращенная шутка об их паршивой семейной динамике… Это настоящая, блять, капитуляция, запечатленная прямо здесь, под дрожащими кончиками пальцев, всё ещё отчаянно пытающимися сжать края вместе.       Она пьяна. Пьяна так, как никогда не была. Эндрю видит это по одному её взгляду, прежде чем сквозь пелену страха за неё до него доходит запах увядших хризантем и ещё более резкий — перегар, кислый, противный. Такой не свойственный его нежной, меланхоличной маленькой Лисси. Он ненавидит это.       Она решилась покончить с собой только под алкоголем. Она вообще планировала это? Написала ли предсмертную записку? Заранее забрала вино из маминых запасов, или купила сама? Она не заперла двери. Взяла целую упаковку папиных лезвий, но использовала лишь одно. Разрезала только одно запястье, что сейчас неистово дрожало в его хватке, стремительно теряя кровь. Не хватило сил на второе?       Легла в ванну не обнаженной полностью, или разодетой в последний раз, а в одной этой футболке со стёртым принтом, когда-то его футболке, сквозь мокрую ткань которой, все ещё свидетельствуя о живости оргазма, встали соски, реагируя на холод.       — Больно, Энди… — она тихонько хнычет, пытаясь целой рукой уцепится за брата, потираясь головой о его грудь, как бездомное животное. Лисси все пыталась скрутиться калачиком у него на коленях, но онемевшие ноги едва слушались. — Прости, прости… Я не хочу...       Он проглатывает ком в горле, жмёт маленькое тельце поближе к груди, охватывая то одной только рукой, пока острые ребра не впиваются ему в живот, мокрые длинные волосы не липнут к рукам словно щупальца, а дыхание, пьяное, неровное, не обдувает его ключицу. Неизменно обколотые иглой пальцы правой ее руки отчаянно вцепились в его предплечье, пока пальцы левой слабо подрагивали на его колене, покрытые кровью и жуткими, противными сгустками, что бордовыми густыми нитями обрывались с разрезанных вен и скручивались в спирали, отказываясь легко оттираться от кожи.       И сестра плачет, и смеется, и скулит от боли. Просит прощения, просит убить, неустанно бормочет его имя и говорит, что любит. Неизменно только то, как крепко она сжимает его пальцами.       И тогда, в расплывчатом тумане неутехающих тревоги и страха, когда Алиса начинает блевать прямо на пол у телефона, в том самом углу, что ей в детстве так сильно нравился; когда он зажимает новым полотенцем её рану, с отстраненной грустью понимая, что никогда ещё не применял к её телу такой физической силы; когда тщетно пытался убирать волосы от лица, пока она что-то лихорадочно, невнятно бормотала в перерывах меж рвотой; и когда скорая наконец приехала, почти с силой забирая сестру у него из рук, — злость как никогда сильно сдавливает ему грудь.       Не только на неё, еще и на себя. На родителей, на чёртову Эшли. Она же её двойняшка, боже! Разве не должны двойняшки чувствовать друг друга, разве не должны понимать друг друга как никто другой? Они ведь делили одну утробу, родились вместе и даже комната была у них общая все эти почти 18 лет их жизни. Почему, ну почему они не ладили…?       Но Эшли с родителями всегда такими были. Не они с самого начала выстраивали то тихое, укромное и безопасное нечто меж ними, а затем развратили, располошили и нагло бросили. Не они просто игнорировали её после всего, что между ними было, почти целый год. Не они сначала защищали и дали привязаться к себе так сильно, а затем просто бросили медленно умирать.       Теперь тот поцелуй не кажется таким страшным, те мысли — не мерзкими и нечестивыми.       Господи, он согласен компенсировать ей все утраченное вдвойне и отдать всего себя, согласен гореть в аду за это после, только, прошу, не дай ей умереть!