Надежда умирает последней

      Надя впервые увидела Ганса, когда её, как и остальных женщин, гонят таскать мешки, которые были бы тяжелы даже для мужчины.       Она сразу распознала в нём нового человека, и ей кажется, что здесь такого, как он не должно быть. У него кудри длинные, почему-то не остриженные, как у остальных солдат, лицо совсем молодое, светлое, глаза голубые и будто бы добрые, хотя здесь доброте места нет. И красив, хотя и красоту здесь топчут тяжелыми хромовыми сапогами. В голове возникает образ принца с картинки в большой и толстой книге сказок, с которой Надя, бывало, не расставалась. Когда-то давно, в той, прошлой жизни, она очень любила сказки.       Но с того страшного октября сорок второго года, когда немцы добрались до их деревушки, сказка исчезла из Надиной жизни без следа. Её и ещё около двадцати сельских женщин до тридцати пяти лет увезли в концлагерь, название которого сознание Нади, будто щадя её, упорно не желало запоминать. Наде всего-то восемнадцать, а она уже хлебнула горя так, что не пожелаешь никому. До войны Надю считали красивой, когда-то она была зеленоглазой, рыжей, звонкой хохотушкой, будто лучиком солнышка, заглянувшим на землю. Но всего-то за месяц Надя разучилась смеяться и улыбаться, да и вообще почти не говорила ни с кем — она не хотела привлекать внимания окружавших её людей в страшной чёрной форме. Просто однажды Надя увидела, как черноволосую девочку, младше её на пару лет, громко засмеявшуюся над чем-то, за волосы уволокли за бараки, а потом ещё долго оттуда слышно было свист офицерского хлыста и душераздирающие девичьи крики. С тех пор Надя училась быть тихой, она даже кашлять боялась, не то, чтобы засмеяться. Рыжие волосы она прятала под куском ткани, найденном в углу барака, чтобы их не вырвали, не остригли, не сожгли, чтобы не выделяться из толпы. От того месива, которое давали узникам вместо еды, Надя изрядно отощала, её и без того худые коленки стали тонкими до того, что казалось, будто они вот-вот переломятся, а румянец со щек сошел вовсе, и даже её задорные веснушки — и те поблекли и почти не видны были.       Правильно говорят, что места и события кардинально меняют людей. Жила Надя на Родине, в любимой деревне, была у неё кошка любимая, подружки, сказки по вечерам, полевые венки и песни хором, была она красивой и веселой, а как в концлагерь угнали — от Нади осталась тень, молчаливая, забитая, бледная, даже имени своего у неё больше нет — на полосатой рваной в нескольких местах робе значится номер «6699», так её и зовут все.       И она, конечно, перестала верить в то, что добро существует. И с недоверием смотрит на молоденького солдатика с голубыми, как небо глазами — посмотрим, каким ты станешь завтра, посмотрим, как поменяют цвет глаза, как из ещё вчерашнего невинного ребёнка ты станешь палачом, грабителем и убийцей, как миллионы твоих сограждан!       Но Надино детское любопытство пока ещё не исчезло, не выгорело окончательно, и тайком, по устоявшейся за эти страшные месяцы привычке, Надя косилась на него, слушала немного понятную немецкую речь — одна женщина в их деревне, Агриппина Петровна, школьная учительница, знала этот язык и преподавала его. Ещё тогда, раньше. А потом случайно увидала, как Ганс увел мальчика, которого ему приказали высечь за барак, что-то шепнул ему, и мальчик начал истошно визжать, пока Ганс хлестал плетью землю и стены, просто чтобы был слышен свист. На лице его при этом была смесь отвращения к тому, кем ему приходится быть с жалостью к несчастному ребёнку. Потом — как он протягивал кусок хлеба измученного вида женщине, лежащей в соседнем бараке с двумя ребятишками. Как пытался уговорить сурового офицера, наружностью напоминавшего большую гориллу не наказывать сильно детей, бесстрашно глядя своими честными глазами ему прямо в равнодушное и злобное лицо. И кажется ей, что такому можно поверить, но все ещё страшная форма на нём будто отделяет его от чего-то светлого и хорошего, как крепостная стена.       Стена начинает рушиться, когда Ганс заглянул и к ней, наполовину жестами, наполовину на очень ломаном русском пытаясь объяснить Наде, что он принес хлеба, потому что увидел, что она очень худая и выглядит так, будто не ела месяц и спросил её имя — настоящее, не номер на одежде. Она взяла хлеб с большим недоверием, откусила — и будто на пиру сказочном оказалась, таким показался вкусным этот немного уже черствый ржаной кусочек по сравнению с бурой жижей, которой их кормили и то не каждый день.       А однажды Надю до кровавых рубцов выпороли сразу двое за то, что она выронила поклажу, которую должна была тащить, да ещё и упала в грязь, перепачкав всю полосатую робу, руки и лицо. Её экзекуторы превзошли сами — все тело у Нади точно горело, руки дергало от боли, губы кровоточили от сильной затрещины по ним, волосы растрепанны, их даже косынка не спасла. Надя не плакала до последнего — не хотела доставлять злодеям их садистское удовольствие. Но в конце концов боль взяла свое, и из глаз Нади градом покатились накопившиеся слёзы. Только тогда удовлетворенные фашисты отправились прочь, бросив Надю прямо там, около забора, словно ненужную вещь. Она едва-едва доползла до своего барака. В горле полыхало от жажды, но воды ей было взять неоткуда. Надя закрыла глаза и приготовилась, что сейчас её тело будет медленно холодеть…       Но ковш воды, опрокинутый ей на лицо, не дал потерять сознание. Надя еле-еле разомкнула веки и увидела, что Ганс стоит над ней с ковшом и большим кувшином в руках. Показав жестом, что ей надо быть тише, он налил ещё ковш и протянул ей. Пила Надя жадно, так, как обычно впитывает воду земля. Благодарила она его по-русски — и удивилась, встретив понимание в голубых глазах.       Вот так Надя и поняла, что любовь в её сердце не вытоптали и не выжгли окончательно — нет, она может смотреть на кого-то благодарно, без недоверия и страха, а ещё её сердце может биться для кого-то чуть чаще, чем должно. А ещё то, что среди врагов оказываются те, кто сами этих врагов ненавидят. Один раз Надя нечаянно услышала, как Ганс прибавил к фамилии главного офицера неизвестное ей слово, но оно было сказано с такой интонацией, что было ясно — обругал его Ганс крепко.       Впервые она улыбнулась ему спустя пару месяцев, уже привыкнув, окончательно доверившись и даже привязавшись к нему, когда он пытался сказать ей что-то по-русски — уж очень потешно это выглядело. Ганс тогда пытался сказать что-то нежное, а Надя только улыбалась ему, силясь не засмеяться — ведь кощунством было бы засмеяться над единственным добрым человеком в обители зла.       На своем языке Ганс говорил ей, такой случайной знакомой, а теперь и возлюбленной, что она похожа на солнце, что она — лучик надежды, и Надя горько усмехалась — надо же, какое совпадение! Но ей так тепло не было уже несколько месяцев, с тех пор, как она попала в концлагерь.       А однажды принес ей белую, чуть-чуть поникшую, но все равно нежную и красивую розу, невесть откуда взявшуюся в этом краю. Цветок Наде спрятать пришлось — если бы его нашли, ей бы сильно не поздоровилось, но перед тем она покрыла лепестки несчетным количеством поцелуев.

***

      — Надя, я заберу тебя отсюда, мне ничего не сделают! Тебя переодеть, умыть — не узнать будет, никто не поймет, что это ты. Да и остальных не оставим. Боже, ещё никогда мне не было так стыдно за то, что делает моя страна! Я пытаюсь противостоять, но это капля в море! Хотя бы тебя спасти надо! — тихий ночной разговор шел на немецком, хоть Надя понимала и не все.       — Куда, в Германию? Чего ты, нельзя мне за границу, как же это? Пока война не кончится, нам отсюда не убежать, мы же не в сказке. А так бы хотелось, чтобы забрал нас отсюда ковер-самолёт!       — Что есть…кофёр-самлет, — Ганс специально не стал переводить неизвестное ему слово, а попытался повторить его на русском, — я не знаю, но просто поверь, что сказка возможна! Я что-нибудь придумаю, и мы выберемся. Но Надя оказалась права. Сказка была от них очень далеко.       Однажды, когда один из солдат слишком грубо накричал на Надю за что-то, у той вдруг взыграла легкая обида, и она тихонько буркнула под нос что-то, на взгляд фашиста, оскорбительное для него.       Первый удар пришелся по щеке, второй — по боку, а дальше была отдана страшная команда, перевод которой знали даже те, кто по-немецки не мог сказать ни слова — «an ihre Wand».       Неожиданно откуда-то выбежал Ганс. Он что-то крикнул по-немецки солдатам, а те так удивились тому, что вчерашний, казалось бы, школьник смеет кричать на старших по званию, что отпустили девушку. Ганс подбежал ближе и вдруг сорвал с плеч погоны, а с руки — повязку со свастикой, и, топча и отшвыривая их от себя ногами побежал к Наде, а затем поднял её с земли и прижал к груди.       — Я тебья льюблю, — прозвучало смешно, с сильным акцентом, но Надя не засмеялась.       Потому что слова любви не могут быть смешными.       Они не успели разомкнуть рук и посмотреть друг на друга — ступор у солдат не мог длиться вечно. Один из них вскочил и выстрелил несколько раз, не целясь, зная, что попадет в обоих. Последнее, что они видят и слышат — серое, затянутое тучами небо и отдаленный гул, который Надя распознала, даже умирая, как то, что больше всего хотела услышать.       — Наши идут…— это последнее, что срывается с побледневших губ, прежде, чем они застынут навсегда. Глаза Надежды стекленеют, становясь одного цвета с серым и пустым небом, тихо скорбевшим по ней и её загубленной любви и юности. Надя теперь как та самая приподнесенная ей белая роза, ставшая пророческим подарком. А голубизна глаз Ганса становится ледяной, исчезла из неё радость и жизнь — навсегда.       Он понял её, даже не трудясь перевести фразу. «Наши» действительно шли сюда, готовясь воздать фашистам сполна за их злодеяния, за невинно пролитую людскую кровь, за нападение на их Родину.       Здесь, на земле, в её самые кровавые годы, для них больше не осталось места. Но на небе их ждали с распростертыми теплыми объятиями.        И перед самым концом гул танковых гусениц показался двум душам колоколом, звонившим за их упокой.