В объятиях безумия

Если бы Реджину спросили, где она оказалась, женщина ответила бы «нигде». Но дать этому «нигде» столь же хлёсткое определение у неё бы не получилось. Возможно, если бы тьма, некогда клубившаяся внутри её собственного сердца, оказалась бы явственной, осязаемой, как бесконечно расширяющаяся чёрная дыра в космосе, то место – а точнее состояние – в котором прибывает Реджина, выглядело бы именно так. Что-то тёмное, что-то вязкое, что-то давящее. Она находится в промежутке промежутков, за пределами пространства и времени. Её глаза плотно сомкнуты. Веки настолько тяжёлые, словно ресницы намертво приклеились к коже, а сами глазные яблоки как минимум налиты свинцом. В моменте женщине кажется, что она вовсе не сумеет открыть глаза – настолько это тяжело и болезненно, настолько невыносимо. Как только сквозь ресницы пробиваются первые потоки холодного электрического света, из уголков к вискам скатываются слёзы. Смотреть так чертовски больно, что ей хочется вновь зажмуриться, вернуться в изголодавшуюся чёрную дыру, в пустое пугающее «нигде». Но Реджина держится, смотрит в матовый белый потолок, на котором светятся три люминесцентные лампы – вытянутые, яркие, мерзкие. Где могли бы находиться такие лампы? Крутить головой у королевы не получается. Осязание возвращается к ней позднее зрения. Лишь спустя несколько секунд неподвижного лежания на кровати она чувствует кожаные ремни практически на всём своём теле. Один из таких прижимает к кровати шею, другой – вдавливает в жёсткий матрас грудную клетку, третий – таз, ещё несколько – ноги, руки; и словно «вишенка на торте» последний – прямо на голове, прижимает к подушке накрепко – он-то и не даёт ей повернуть голову, осмотреться и осознать. Хотя осознание всё-таки к ней приходит, она хорошо помнит этот мерзотный потолок. Психиатрическое отделение. Больше не «нигде», это радует. Но разум барахтается в тумане, отказывается припоминать то, как она оказалась в больничной койке и где же была до этого. Редж дёргается, проверяя реальность происходящего, плачевность своего положения. Ремни яростно врезаются в кожу, ещё сильнее давят на грудь, почти перекрывая ей воздух. Достаточно больно для правды – именно болью она всегда вычисляла и вычисляет грань реальности. Единственное, что не подкрепляет ощущения «настоящести» – тишина. В палате неестественно тихо. Ни единого звука с улицы, из соседней палаты, из-за двери. На секунду женщине кажется, будто она потеряла слух. Ей хочется пошевелить волосы над ухом, но она связана. Кем-то зачем-то связана. Женщина с трудом приподнимает онемевшую кисть и щёлкает пальцами. Щелчок получается громким, сравнимым с выстрелом. Каким-то неестественно громким. Лишь спустя несколько секунд Реджина осознаёт, что вместе с её пальцами щёлкнул дверной замок. Кто-то вошёл в палату. Посетитель стоит на пороге молча. Опустив глаза, Редж различает только тёмный высокий силуэт, неожиданно контрастный в сравнении с потолком, стенами, чем угодно внутри палаты. Фокусироваться получается очень медленно. Пока Реджина старается, силуэт начинает своё движение, и тишину опять разрезает звук. Каблуки. Женщина. Шаги негромкие, но уверенные. Не угроза, а приговор. Методичные и размеренные, лишённые всякой сентиментальности, спешки, шарканья. В голове они отдаются как набат, заставляют вески сжиматься болью. Реджина зажмуривается, из уголков её глаз снова выкатываются слезинки, голова раскалывается от накатившего напряжения. – Ну здравствуй, – раздаётся почти над самым ухом. Чужое дыхание тёплое, щекочущее, практически успокаивающее, если в данной ситуации спокойствие достижимо. Редж может почти поклясться, что знает голос. Но не узнаёт ни духов, ни прикосновений. Пока что незримая и однозначно чужая для неё женщина стирает с лица Реджины капельки влаги. Когда подушечка пальца мягко проходится по её лицу, женщина улавливает ехидное «хм», сорвавшееся с губ посетительницы, и резко распахивает глаза. – Ты! – вырывается из горла Реджины вместе с хрипом, и она заходится в кашле. В ответ звучит очередное циничное и надменное «хм», после которого посетительница – злосчастная чёрная фея – до этого нависавшая над связанной Джиной, выпрямляется и теперь смотрит на женщину сверху вниз. Руки Фионы спокойно сложены в области живота, голова чуть склонена влево. Всей своей позой она демонстрирует превосходство, расслабленность и толику ленивого интереса. Из-за ремней Редж в основном может видеть только её улыбающееся лицо, длинные волосы, спадающие на тонкие плечи, лишённые всякого напряжения, и руки, украшенные золотыми полосками колец. Кашель успокаивается. Фиона молчит, снова наклоняется к своей «жертве» и обыденно отстёгивает ремни, что удерживают Джину на кровати. Отстёгивает быстро, ловко и чётко, без какой бы то ни было возни, так, будто проделывала подобное ежедневно. Реджина понимает жест доброй воли по-своему – воспринимает как снисхождение. – Стараешься подчеркнуть, что не видишь во мне угрозу? – спрашивает злая королева, аккуратно разминая запястья. Когда фея отстраняется, Реджина садится на кровати и проделывает то же самое с шеей – массирует, разминает, наклоняет в разные стороны. Посетительница наблюдает молча, насмешливо. Ленивый интерес, запрятанный в глубине её карих глаз, медленно разгорается и крепнет, но по-прежнему остаётся неживым. Фиона наблюдает за Джиной так, как учёный следит за лабораторной мышью. Пройдёт ли зверюшка лабиринт? Мысли Редж вальсируют и блуждают, не желая выстраиваться в шеренгу. Она тоже действует механически, скользит по надзирательнице холодным практически пустым взглядом. Машинально отмечает тот бесполезный факт, что строгий чёрный костюм смотрится на Фионе сносно. Большего комплимента эта женщина попросту не заслуживает. – Где мой сын? – спрашивает Реджина. Это один из первых здравых вопросов, что прорывается сквозь пелену густого дурмана, в который женщину, вероятно, ввели по средствам лекарств. Взгляд Фионы моментально становится скучающим, она явно ждала чего-то поинтереснее. – У тебя нет сына, – бесстрастно говорит фея, бросается в лицо собеседнице сухим фактом, от которого Джинна вздрагивает. – Врёшь! – выпаливает женщина и пробует вскочить на ноги, податься вперёд, вцепиться в горло обманщицы ногтями, однако ноги пока не готовы её держать. Королева, тяжело дыша, падает на матрас, с трудом удержав вертикальное положение. Под колючим и насмешливым взглядом она медленно восстанавливает дыхание и говорит уже спокойнее, сдержаннее, постепенно возвращая себе более привычное амплуа: – Ты мне врёшь. А знаешь, что я делаю с теми, кто мне врёт? Задавая вопрос, Реджина хищно оскаливается. Она медленно шевелит в воздухе пальцами, пробует сформировать шар огня, но не чувствует привычного приятного покалывания волшебства так долго, что улыбка постепенно сходит на «нет». – Что же ты делаешь? – насмешливо уточняет Фиона, театрально изогнув бровь. – Что? Щекочешь? – предполагает она, резво повторяет недавний жест собеседницы и смеётся практически во весь голос. – Я не боюсь щекотки. Мягкий, неожиданно искренний смех Фионы непонятным образом пробирается к Реджине под кожу. Королева смотрит на женщину неотрывно. Как-то излишне заворожённо наблюдает за тем, как длинные волосы Фионы спадают с плеч на спину, когда она запрокидывает голову в почти детском веселье. В этот момент Редж могла бы назвать её красивой, пленительной, очаровывающей, но назовёт только сукой. – Сука! – рычит Реджина, срываясь с места. Она яростно набрасывается на чёрную фею, вдавливает её в одну из мягких больничных стен, когда та машинально отступает, и сжимает тонкими пальцами чужую худую шею. Смех Фионы сбивается, в лёгкие перестаёт поступать достаточно воздуха, глаза женщины на секунду испуганно расширяются. – Я закричу, – тихо произносит Фиона, слишком спокойно для ситуации, и Джину это безмерно раздражает. – Не закричишь. Королева крепче сжимает пальцы вокруг шеи женщины; второй рукой, согнутой в локте, надавливает на её грудь, вжимая в стену так сильно, что мягкая обивка сминается под давлением. Фиона немного хрипит, когда пробует втянуть воздух через ноздри. Она размыкает губы, действительно собираясь закричать, но Реджина реагирует моментально (что впечатляюще в её состоянии) и затыкает рот женщины прежде, чем с подкрашенных губ успеет сорваться хотя бы писк. Затыкает собственными губами. У нормальных людей это называется поцелуем. Теперь глаза Фионы расширились удивлённо, даже шокировано, и Реджина смогла отметить, насколько же они тёмные и таинственные. В звёздную ночь в них наверняка отражалось бы небо и тонул сияющий диск луны. Но сейчас отражаются только лампы. Три сраные люминесцентные лампы, искреннее непонимание и… возбуждение? Обнаружить последнее Джина не ожидала. В вынужденном поцелуе, что скорее ощущается как укус, едва ли сыщется хоть что-нибудь возбуждающее. Потому она принимает это за игру своего отравленного лекарствами разума – логично и прагматично. Однако, когда руки Фионы неожиданно нежно ложатся на её плечи, чуть сминая сероватую больничную робу, женщина сомневается в своём заключении. Губы феи теперь ощущаются мягкими, живыми, настойчивыми. Она пробует Реджину на вкус: медленно обхватывает её нижнюю губу, затем верхнюю, возвращается к нижней и чуть оттягивает её на себя, заигрывает. Горячие сухие ладони изучающе оглаживают плечи злой королевы, проходятся по шее, забираются в спутанные волосы, пропуская их между пальцами. Фиона сжимает тёмные пряди, натягивает, вызывая короткую вспышку боли, от чего Редж непроизвольно шипит и тут же оказывается застигнута врасплох очередным нежданным вторжением – язык женщины врывается в её рот, проворно проскальзывая между зубами. Теперь больше похоже на поцелуй. Когда Фиона прикрывает глаза, приглашая Джину в объятия, королева осознаёт, что уже не сдавливает шею обманщицы, а почти ласково её гладит, касаясь ключиц, ворота блузки, пол пиджака. Губы Реджины медленно отвечают на заискивающие движения, язык лениво вступает в заманчивую игру. Происходящее ощущается до одури горячо, отзывается скопами искр во всём теле, сладостным томлением в животе, но кажется каким-то безумным сном. И как во сне Реджина распахивает пиджак феи, принимается расстёгивать шёлковую блузку, однако почти сразу оказывается остановлена своей недавней соперницей, а ныне почти любовницей. Фиона мягко перехватывает руки Джины у своей груди и увлекает на бёдра. После чего проходится ладонями по её плечам, совсем не нежно надавливает, вынуждает женщину опуститься перед ней на колени. Реджина чувствует себя бесправной ровно настолько, чтобы находить это в большей степени притягательным. У неё даже выходит ощутить некоторую власть, впиваясь пальцами в упругие бёдра, обтянутые чёрной дорогой юбкой. Королева скользит ладонями вверх и вниз, изучая, царапая и сминая. Ей хочется потянуть вниз и ткань, но фея вновь беззастенчиво вмешивается, прерывает, направляет руки Редж по ногам, затем резко дёргает вверх вместе с узким подолом юбки. От грубого неаккуратного движения на коже Фионы остаются следы чужих ногтей, а по тонкому капрону её чулок бегут стрелки. Фея шипит и жмурится, размыкает покрасневшие губы, но молчит, слегка запрокинув голову. – Сама виновата, – Реджина хрипло смеётся, оглаживая бледно-розовые царапины с каким-то особым трепетом. Фиона запускает пальцы в волосы женщины и с силой оттягивает. – Не злорадствуй. Ты не для этого на коленях, милочка. Редж ухмыляется, игнорируя боль от грубого жеста, но следует не озвученным указаниям. Лениво цепляет пальцами край кружевного белья и спускает к щиколоткам. Фея грациозно освобождает правую ногу, закидывает её на плечо Реджины, вынуждает женщину придвинуться ближе, хоть та и не возражает. – Хорошая девочка, – почти мурлычет Фиона, на этот раз перебирая волосы королевы мягко. Королева фыркает на мерзкую слащавую фразу, которой фея негласно приравнивает её к кому-то вроде домашнего любимца. От этого Редж на секунду становится почти мерзко. Она приближается губами к бедру любовницы, сначала мягко целует, а затем с остервенением впивается в плоть зубами. Фея вскрикивает, снова крепко сжимает и натягивает тёмные короткие волосы, но Реджина только крепче сжимает зубы до тех пор, пока не начинает ощущать во рту солоноватый вкус чужой крови. Каблук Фионы больно впивается в её спину, пальцы царапают шею, след зубов на внутренней стороне бедра вызывает чувство триумфа. Джина слизывает тонкую струйку крови, стекающею по ноге чёрной феи, смакует каждую каплю своего мнимого превосходства, пока женщина у стены тихо чертыхается и сыплет проклятиями. Потоки слов, слетающих с губ Фионы, превращаются в сдавленный приглушённый стон, когда королева, не менее взбудораженная моментом и утомлённая ожиданием, наконец скользит языком между нежных складок. Редж чувствует, как с каждым дразнящим облизыванием пальцы и ногти Фионы всё сильнее впиваются в её скальп уже с мало понятной целью. Голова феи запрокидывается всё больше, из горла вырываются только шумные вздохи и мычание. Язык Джины задевает чувствительную точку, и бёдра любовницы дёргаются навстречу. Фиона с трудом держит равновесие. Редж чувствует это, когда левая нога женщины, стоящая на полу, начинает мелко дрожать. Реджина сжимает её бедро, придерживает за талию. Свободная рука феи пробует нащупать на стене что-нибудь, за что она могла бы схватиться, ногти впиваются в швы между мягкими блоками, царапают белую обшивку. Пока королева упивается своим превосходством, Фиона окончательно теряет контроль. Давление усиливается, напряжение нарастает. Реджина не сдерживается в порывах, невесомо касается набухшего клитора зубами и наслаждается ответными реакциями. – Ты что ебучий вампир? – Фиона шумно выдыхает, застывает с приоткрытыми от наслаждения губами. – Но тебе же нравится. Реджина тихо смеётся, от чего кончик её языка вибрирует, принося ещё больше удовольствия. Фея бросает попытки отыскать опору в стене и оказывается вынуждена прикусить свой палец, чтобы не издать слишком громкий стон. Зубы сжимаются на второй фаланге. Язык Джины снова надавливает на клитор, Фиона зажимает свой рот рукой, заглушая крик и ругательства. Ноги женщины неистово дрожат и подкашиваются, мышцы продолжают сжиматься и разжиматься, продлевая приятное послевкусие. Джина поднимается на ноги, показательно стирает влагу со своих губ, но по-прежнему продолжает придерживать фею одной рукой. – Может присядешь? – королева с удовольствием ухмыляется, от души ехидничает над Фионой. Хотя нельзя отрицать, что этот спонтанный секс пробудил в ней гораздо больше нежности и снисхождения к этой женщине, чем она могла бы представить. Фиона медленно отнимает ладонь от раскрасневшегося лица, по-прежнему дыша часто и прерывисто. Редж касается её приоткрытых губ лёгким чмоком и увлекает за собой на кровать. Присев, фея поправляет бельё, затем ложится, манит к себе Реджину, та устраивается в объятиях. Так неправдоподобно мило. – Где мой сын? – снова спрашивает Реджина в надежде услышать в ответ что-то большее похожее на правду. Но реплика Фионы не изменяется. – У тебя нет сына. – Ты врёшь, – не унимается Редж. Фея хмыкает, расслабленно качает головой. Её пальцы нежно гладят Реджину по спине, оглаживают бок, рёбра, словно невзначай спускаются всё ниже и ниже. – Никакого сына, Реджина. Никогда. Ты его себе выдумала. Голос Фионы тихий, ласкающий, такой же приторно-нежный, как и её объятия, как тонкие пальцы, пробирающиеся за пояс больничных штанов. – Ты знаешь свой диагноз, милая? – спрашивает женщина, приступая к медленной стимуляции, которая заставляет мысли злой королевы закручиваться в спираль. – Ты бредишь. Считаешь себя злой королевой из сказки про Белоснежку. Думаешь, что у тебя сын. Уверена, что владеешь магией. Реджина почти не слушает – в её ушах шумит кровь, неистово стучит пульс. Пальцы Фионы умело доводят королеву до исступления даже раньше, чем фея заканчивает объяснять. Джина дёргается, стонет в бледную шею женщины, касается её короткими поцелуями. Её окутывает спокойствие и расслабленность, однако не настигает понимание. – Ты врёшь, – повторяет Реджина уже шёпотом. Фиона пожимает плечами, встаёт с кровати, оставляя недавнюю любовницу в холодных объятиях реальности, и неторопливо покидает палату. Дверь за ней не успевает закрыться, следом заходят санитары. Реджина почти не сопротивляется, почти готова провалиться в «нигде». Она больше не видит смысла быть «где-то», если сына у неё нет. Фиона шагает по коридору, на ходу возвращая строгому образу безукоризненный шарм. Юбка, к счастью, скрывает предательские стрелки на тонкой ткани чулок, укус доставляет дискомфорт только малость, размазанную помаду она в два счёта поправляет у зеркала в туалете. С Реджиной, по её мнению, всё закончено, но покидать больницу пока что рано. Направляясь в следующую палату, Фиона бросает взгляд на циферблат наручных часов. Каблуки отбивают по плитке свой набат. Очередная белая дверь открывается с характерным щелчком, а за ней на кровати приходит в себя блондинка. – Ну здравствуй, мисс Свон. Проснулась?