The smallest distance

Вода Им не следует помнить то, что было раньше. В этом есть смысл. Жизнь в качестве души и так полна горестей, особенно если тебе выпала участь руконгайской крысы, снующей по углам в поиске объедков. Никому не нужна ноша в виде знания, чем они занимались при жизни: кем они были, какие у них были страхи, каких людей оставили в том мире. Иногда Ренджи задумывался, как воспоминания стираются из их памяти. Есть ли у Общества душ специальный барьер, который словно сито просеивает воспоминания, оставляя их за пределом досягаемости? Или это происходит естественным путем, и прошлая жизнь души просто остается запечатанной с помощью занпакто синигами? Каким бы ни был этот процесс, Ренджи надеется, что он безболезненный. Ради блага других он надеется, что это как снять форму после долгого рабочего дня: часть тебя остается позади и просто забывается. После этого стоит просто глубоко вздохнуть и начать все сначала. Не то чтобы он что-то знал. Он никому никогда не говорил. Каждый раз, когда в разговоре затрагивается данная тема, Ренджи просто пожимает плечами, как и все остальные. Без понятия. В любом случае, тот, кто я сейчас, вряд ли захотел бы встретить себя из прошлой жизни. Все ему верят. Если и есть что-то, что у Ренджи хорошо получается, так это врать. И если раз в несколько недель он резко просыпается в холодном поту и жадно хватая ртом воздух, так как в его голове ярко всплывают картины ужаса и холода, что же. Это никого не касается, кроме него самого. Потому что он помнит. В моменты слабости, когда он решается закрыть глаза и вернуться туда, он помнит прохладный ночной воздух, хруст снега под тонкими подошвами, надрывный плач своей маленькой сестренки, эхом раздающийся в ночной тишине. Он помнит чувство вины, по-детски наивную решительность: я заберу ее ненадолго, всего на чуть-чуть, чтобы мама смогла поспать. Она любит снег, красоту зимы. Озеро выглядит так прекрасно, когда покрыто льдом. И все было хорошо. Пока лед не разломился под ногами и не осталось ничего, кроме холода, темноты, отчаяния и страшной мысли: я убил нас обоих. Когда он очнулся в Обществе душ, все стерлось из памяти. Лицо его матери, глаза его сестры, даже его собственное имя — все потеряно, воспоминания смыли так же тщательно, как обычно убирают пыль с подоконника. Кроме одного единственного воспоминания. Печать его вины. И он не знает, почему сложилось именно так, почему ему одному не позволено забыть, но у него есть мысли на этот счет. В хорошие дни это напоминание: иди осторожно, будь внимательным, всегда прикрывай своих напарников. В плохие дни это наказание: неси эту ношу, знай, кто ты есть. Глупец. Предатель. Убийца. За все годы скитаний в Обществе душ, Ренджи ни разу не видел свою сестру, возможно, он бы ее даже не узнал, если бы их пути пересеклись. Это одновременно и облегчение, и рана, которая никогда не заживет: он никогда не столкнется лицом к лицу с последствиями совершенного преступления, но и никогда не сможет попросить прощения. На третью неделю после его назначения лейтенантом Шестого отряда, они отправились на тренировку в горы. Один из новобранцев поскользнулся и упал, исчезнув в реке, издав испуганный вопль. Что-то в Ренджи перевернулось, и он без единой мысли бросился в воду. Он очнулся откашливаясь и жадно глотая ртом воздух. Мир вокруг него мерцает и слишком яркий и вода повсюду — в глазах, волосах, глубоко в легких и ему тяжело дышать, и это произошло опять, он опять допустил фатальную ошибку… — Лейтенант. — Теплая рука крепко сжала его плечо. — Ренджи. Дыши. И несмотря на то, что он вступил в отряд меньше месяца назад, он узнал этот голос, присутствие этого человека, которое странным образом заставляло его почувствовать себя в безопасности. Тело покорно послушалось приказа, легкие расширились и наполнились столь необходимым воздухом и мир стал приобретать привычные очертания. Он снова вздохнул — что далось по-прежнему тяжело, но тем не менее проще, и спросил: — Хитоми? Капитан сдержанно кивнул. — Все хорошо, только чувствует себя очень виноватым. Слава Богам. Ренджи мягко смеется, несмотря на то что его легкие до сих пор горят. — Это хорошо. Между ними повисла тишина. И несмотря на то, что он промок насквозь и ему неизвестно, где Забимару, и документы, которые нужно было передать в Девятый отряд, превратились в скомканную массу мокрых бумажек, тем не менее Ренджи закрывает глаза на какое-то мгновение и просто дышит. Он жив. Хитоми жив. На его счету сегодня нет смертей. Бьякуя, который все это время был рядом, отпускает его руку. Ренджи внезапно чувствует себя покинутым и когда открывает глаза, видит своего капитана в странной задумчивости, словно он увидел Ренджи с новой, совершенно незнакомой стороны. И, черт возьми, Ренджи знает, что облажался. Ему не стоило прыгать в реку за Хитоми, не стоило подвергать свою жизнь опасности в ситуации, когда элементарного кидо или даже обычной веревки было бы достаточно. Всего три недели на посту, и он уже показал себя как дерьмовый офицер. Он вздохнул и опустил взгляд. — Прошу прощения, капитан. Он ожидает выговора, или хотя бы один из тех холодных, осуждающих взглядов, которыми одаривал его капитан Кучики с момента вступления в Шестой отряд. Поэтому Ренджи оказался ошарашен, когда тот лишь хмыкнул и спросил: — За что? Когда Ренджи удивленно моргнул, взгляд Бьякуи смягчился. Он немного подвинулся, словно пытаясь сесть поудобнее, и солнечный свет упал на его одежду — она была темнее, чем обычно, тяжелее. Словно была мокрой. — Едва ли я могу винить офицера за попытку спасти своего подчиненного. — Продолжил Бьякуя, и Ренджи просто… нет. Не может быть. Бьякуя Кучики, капитан Шестого отряда, аристократ — отправился вслед за Ренджи, словно он был кем-то важным, стоящим…? Его молчание едва ли волновало Бьякую, который мягко поднялся на ноги и повернулся к испуганной кучке синигами, держащейся на уважительной дистанции. — Тренировка завершена. Готовьтесь к возвращению. Когда они спешно начали выполнять приказ, капитан повернулся к Ренджи и поднял бровь. Ренджи не был уверен, однако ему показалось, что уголки его губ слегка приподнялись, когда он спросил: — Вы собираетесь сидеть здесь весь день, лейтенант? Было что-то в том, как он сказал это, тепло в его голосе и снисхождение во взгляде, что-то, что всколыхнуло в груди Ренджи пока не совсем понятное ему чувство. Он не знал, что это, однако вес этого ощущения был приятен, словно опущенный якорь после долгого шторма, и впервые за долгое время Ренджи чувствует тепло и чувство надежности, словно возможно, только возможно, в этом мире может быть место для него. Он не говорит ничего Бьякуе; вряд ли его капитану это было бы интересно. Но Ренджи нравится это чувство, о котором он не знал, но которого ему не хватало, которое он будет беречь с этого момента вне зависимости от того, что произойдет между ними. И прямо сейчас, становясь рядом с капитаном, там, куда должен, куда он принадлежит… впервые в жизни. Забимару Элдерстоун, так они ее называют. Разумеется, у черной каменной плиты посреди главного сада Академии есть гораздо более пафосное название, но Ренджи его, конечно же, не знает. Она была там словно всегда, слегка возвышаясь над травой еще до того, как белые стены Академии выросли вокруг нее, и ее зазубренные, бесформенные очертания смотрели на тренировки сотен тысяч синигами, а черная, как ночь, гладкая поверхность хранила секреты многих поколений будущих воинов. Академия была построена вокруг нее не просто так. Каждый студент, хоть из самых дальних районов Руконгая, хоть член одной из четырех великих благородных семей, в какой-то момент тренировок достигал определенного момента, когда они стояли рядом с Элдерстоуном, глубоко вдыхали и клали руку на гладкий, черный камень. Результаты были разные: что и следует ожидать, когда играешь с магией, которую не понимаешь. Большинство студентов, если они действительно тяжело и упорно тренировались, они чувствовали мягкую пульсацию, исходящую из сердца камня, переходящую к занпакто, что находился в другой руке. Рукия таким образом обрела Соде но Шираюки, Хисаги — Казешими, Матсумото — Химеко, и многие другие знакомые Ренджи. Каждый студент волен выбирать, кто станет свидетелем рождения его занпакто, и для Ренджи было честью лицезреть, как рождаются занпакто всех его друзей. Каждый раз его переполняли радость и гордость, когда кто-то из них поворачивался к нему с сияющей улыбкой и новоприобретенным клинком. И, конечно, они все улыбались и по-дружески били по плечу и говорили, чтобы он их обязательно позвал, когда пойдет к Элдерстоуну сам. Но несмотря на то, что они были его друзьями, он не хотел выглядеть глупо в их глазах в случае неудачи. И потому он пошел туда один. Луна слегка окрашивала серебром темное небо когда он шел к камню, каждый его шаг звучал громко, словно выстрел в ночной тишине. Старый фонарщик, единственный человек, что находился поблизости, лишь молча кивнул ему. Элдерстоун на ощупь был прохладный, когда Ренджи прикоснулся к твердой гладкой поверхности. Он никогда бы не забыл это ощущение — странная вибрация, словно под тонким слоем камня проснулся рой ледяных пчел, и спустя несколько мгновений он почувствовал холодное разочарование, сковывающее его сердце, когда он осознал, что является одним из тех, кто касается Элдерстоуна и ждет, и ждет, и ничего не получает. Взрыв, когда он случился, обрушил на него волну тепла, которую он никогда не забудет. Он очнулся и обнаружил склоняющегося над ним обеспокоенного фонарщика, и вес его занпакто, который невозможно с чем-то перепутать — Забимару, имя пришло к нему, словно просто оказалось в его голове. Он поначалу просто завороженно смотрел на него, потом стал рассматривать внимательнее и обратил внимание на зубчатую поверхность — он никогда не видел его таким, неужели он уже принял форму шикая? Но потом он понял. Занпакто питается чувствами синигами, который им владеет, отражает его состояние, порывы и скрытые желания. Когда Ренджи может солгать, Забимару — нет, и он появился именно так, как и хотел Ренджи: яростно, полный готовности сражаться до последнего вздоха. Следующим утром никто не мог понять, почему на Элдерстоуне вдруг появилась огромная трещина в форме молнии с краю. Ренджи научился контролировать его. Он не хотел, чтобы все смотрели на Забимару и видели агрессию и дикость, бегущую по венам, и потому он научился спокойствию и правильному распределению реацу. К моменту вступления в ряды Шестого отряда контроль Забимару стал не более чем мимолетной мыслью: «Мы не злимся. Сегодня нам не с кем сражаться». Конечно, ему все еще приходится так или иначе напоминать себе об этом в течение дня для сохранения контроля, чтобы его меч внезапно не перешел в форму шикая посреди какого-нибудь совещания. Он больше никому не позволит увидеть боль и ярость, что бушуют в его сердце. Нож Когда никто не видит, у Ренджи дрожат руки. Он не помнит, когда это началось; словно в один день он проснулся и все уже было так: его пальцы трясутся так, что он с трудом может держать чашку в руках. Поначалу он не понимал, что происходит. Он попробовал сменить питание, режим сна, и однажды он даже смог наскрести немного денег, чтобы заплатить доктору на соседней улице за осмотр. Ничего. Старик лишь пожал плечами и сказал: возможно, стресс. Стресс. Конечно. Ренджи с трудом сдержался, чтобы не выбить ему последние зубы. Только спустя пару месяцев он понял, с чем это связано. У него, Рукии и других ребят были проблемы с бандой уличных крыс, некое подобие войны, какие происходят каждый раз, когда взрослые не особо следят за детьми. Он осознал это, находясь на пыльной пустой аллее, окруженный мусором и вступая в драку, словно уличный кот в борьбе за дохлую мышь. Ренджи дрался с лидером их банды, неким парнем по имени Куро. Тогда он еще не был достаточно опытным и не умел себя контролировать, так что, когда Куро стал насмехаться и сказал: Вон та симпатичная темненькая девчонка? Я оттрахаю ее так, что она орать на весь Рукон будет, Ренджи позволил гневу управлять своими руками. К тому времени как их разняли, лицо Куро было больше похоже на кровавое месиво. Костяшки Ренджи горели, плечи болели, но он никогда не чувствовал себя настолько живым. И его руки больше не тряслись. Это не было идеальным решением, но и он сам не идеален. Так что он делает то, что должен. Он поступает в Академию и тренируется каждый день так, что едва ли может пошевелить руками. Он идет в Одиннадцатый отряд и убивает своим мечом все, что ему говорят убить. Он дерется в барах по самым глупым поводам и улыбается, когда со всей дури бьет кому-то по зубам, и он с удовольствием высвобождает Забимару, когда Пустой становится на его пути, позволяя жестокости напитать себя, сохраняя руки спокойными. Но он не глуп. В тот день, когда он решил покинуть Одиннадцатый, он знал, что ему придется найти способ постоянно подкармливать этого монстра внутри себя, из-за которого его руки трясутся, если они слишком долго чисты от чужой крови. Под руководством Кенпачи он мог дать разгуляться этой жестокости, но в другом отряде она могла сковать его по рукам и ногам. Так что он пробует строгать. Друзья смотрят на него как на сумасшедшего, а некоторые из них — в частности, Хисаги и Кира — несколько дней пристально за ним наблюдают, словно ожидая, что он в любой момент может зарезать самого себя. Но он этого не делает, и в итоге они отступают, оставаясь достаточно близко, чтобы следить за пока спящим зверем внутри него, но достаточно далеко, чтобы не разбудить его. И не то, чтобы Ренджи об этом не думал. Каждый раз, когда он смотрит на нож в своей руке, как лезвие сверкает, словно подмигивая ему, он думает, каково было бы вонзить его в свою кожу, смотреть, как вместе с кровью из него медленно вытекает жизнь, чувствовать острую боль, с которой приходило бы успокоение, освобождение. Иногда его мысли уходят еще дальше, он думает о том, чтобы просто вонзить лезвие себе в грудь, или же в живот, совершив ритуал сепукку. Но он этого не делает. Это трусость, и слишком много людей полагаются на него: Рукия, в первую очередь, и Ичиго. Иккаку и Хисаги и Момо и многие другие, которые были бы так разочарованы, если бы узнали, что он выбрал наиболее простое решение. И он даже представить себе не может полный презрения взгляд Бьякуи Кучики. Больничная палата пахнет чистотой и стерильностью, искусственный запах мыла и антисептика въедаются в легкие. Ренджи сидит на деревянном стуле и наблюдает, как его капитан задумчиво смотрит в окно. Ветер мягко развевает его черные волосы, пробираясь сквозь повязки на груди и руках. Деревяшка в руках Ренджи пока не приобрела форму, и нож в ожидании покоится на ладони. Они не говорили с того момента, как Ичиго ушел. Ренджи и не знает, что сказать — Мне жаль, что вас чуть не убил гребаный предатель, после того как вы порезали меня на мелкие кусочки, пока я пытался спасти вашу сестру… это звучит немного странно. Но, несомненно, что-то нужно сказать. Он чувствует это беспокойство, которое он не может объяснить, что-то, что изменилось в их отношениях во время того сражения, и теперь он должен что-то сделать, встать, пересечь комнату и схватить Бьякую и ударить его или накричать на него, или… — Я пойму. — Сказал Бьякуя, не отрывая взгляда от окна. — Если ты решишь перейти в другой отряд. Ренджи удивленно моргнул, эти слова застали его врасплох. — Что? С уст его капитана сорвался мягкий вздох. — Мне кажется это благоразумным. Не желать больше служить под предводительством человека, который был настолько ослеплен правилами, что поставил их выше защиты собственной семьи. В его голосе слышалось поражение, даже опустошение, что заставило Ренджи вспыхнуть от гнева. — Вы такого о себе мнения, капитан? Наконец, Бьякуя повернулся к нему, и печаль в его глазах резала сердце Ренджи сильнее, чем самое острое лезвие. — Это не мое мнение, Ренджи. Это факт. Ренджи смотрел на него пару секунд прежде, чем опустить взгляд. Пока он сверлил глазами деревяшку в своих руках, Бьякуя продолжил: — Я напишу тебе любую рекомендацию, о которой ты попросишь. С моей поддержкой ты можешь даже претендовать на должность капитана, если, конечно, этого хочешь. У нас… теперь много вакансий. Черт возьми, это была не то, чтобы последнее, что Ренджи хотел бы — стать капитаном только потому, что нужно срочно кого–то назначить на эту должность, а не за свои заслуги. Кроме этого, у него по-прежнему много работы под началом своего капитана; ему все еще нужно было доказать Бьякуе, что он чего-то стоит, что он может идти с ним плечом к плечу без стыда и ощущения, что он этого не достоин. Бьякуя, по всей видимости, принимает молчание за ответ, так как он вновь едва слышно вздыхает и ничего не говорит. Когда Ренджи поднимает взгляд, его капитан все также смотрит в окно с нечитаемым выражением лица. Ренджи хмурится и смотрит на деревяшку в своих руках. Затем он делает глубокий вдох и продолжает строгать. Минут десять спустя, его запястья начинают болеть, а в большой палец, кажется въелась заноза, но он не обращает внимания на это, когда встает и идет в сторону кровати капитана. Бьякуя вздрагивает, когда деревянный цветок лотоса бесцеремонно падает ему на колени. Он довольно грубо сделан, лепестки несимметричны, и капитан хмурится, когда берет изделие в руки и спрашивает в замешательстве: — Ренджи, что?.. — Знаете, в чем ваша проблема? — Сказал Ренджи, убирая нож в складки своей формы. — Вы слишком быстро сдаетесь. Вы думаете, что лотос, растущий под водой, не стремится к солнцу? Он буквально зарыт в грязи с момента рождения, и все равно продолжает расти вверх, пока, наконец, не достигнет поверхности. И он не думает «Да ну это все, я лучше сдамся и умру», как вы считаете? В другой ситуации Ренджи бы рассмеялся с ошеломленного выражения на лице своего капитана, но сейчас он был слишком зол. — Если вы хотите перевести меня в другой отряд, то хорошо, потому что это я облажался, а не вы. Я еще должен нагнать вас, но, если вам кажется, что вы можете так просто вышвырнуть меня, это ваше право. Между ними повисла тишина. Бьякуя продолжал смотреть на Ренджи так, словно видел его впервые, а Ренджи пилил его взглядом. Да, Бьякуя не идеален, но именно это и привлекало в нем Ренджи. То, как он все время неправильно пишет слово «контингент» в отчетах, то, как прядь темных волос выбивается из-под кенсейкана под конец длинного рабочего дня, то, как он зачастую оставляет левую сторону открытой во время атаки, то, как он иногда улыбается Ренджи, когда думает, что он не смотрит — вот это и нужно Ренджи, это именно то, что держит его рядом с Бьякуей несмотря на все споры и недопонимания. Конечно, последнее недопонимание было гораздо более… кровавым, чем все предыдущие, но Ренджи не собирался позволить этому навсегда испортить отношения между ними. Беспокойство охватило его, от напряжения начали трястись руки. Он не знал, чего хотел в тот момент, но точно не уйти. Спустя пару мгновений, Бьякуя моргнул, и его выражения лица слегка изменилось. Его можно было прочесть как… принятие, своего рода. Он осторожно взял деревянный лотос, положил его на подоконник и повернулся к Ренджи. — Спасибо… лейтенант. Позволь мне расплатиться за твои старания. И, прежде чем Ренджи что-то сказал, Бьякуя потянул его на себя и поцеловал. И словно в этот момент все стало на свои места, словно он понял то, что никак не мог осознать раньше. Смущение от всей ситуации ушло на второй план от ощущения правильности этого действия, от прикосновений к губам Бьякуи своими. Он вбирал в себя все — его запах, его вкус, его мягкие волосы, в которые он с неприсущей ему нежностью зарывался пальцами. Когда они оторвались друг от друга, щеки капитана украшал румянец и он едва слышно произнес: — Тебе никогда не нужно было догонять меня, Ренджи. Я всегда принадлежал тебе. С самого начала. — Ох. — Только и смог выдавить из себя Ренджи, будучи уверенным, что выглядит как полный идиот. — Да. Конечно. Он притягивает Бьякую за одежду к себе, и они вновь целуются, и его руки больше не трясутся. Татуировки Далеко не у всех в Инадзури было доброе сердце. И несмотря на то, что это правило распространяется на все Общество душ, нигде зло так не проявляет себя, как в подобных грязных, жалких местах на отшибе цивилизации, где нет справедливости и неоткуда ждать помощи. Его звали Масару. У него был маленький прилавок с едой в самом конце местного рынка, и он всегда отдавал Ренджи и его друзьям то, что не продал в течение дня с мягкой улыбкой и добродушным смехом. Ренджи он нравился, как и всем ребятам. Он присматривал за ними, когда большинство взрослых просто игнорировало их существование. И с самого начала, по какой-то неведомой причине, Масару выделял Ренджи. Он всегда давал ему порции чуть больше, чем остальным и оставлял для него самые свежие куски хлеба. Он давал Ренджи советы, как вести себя с другими ребятами, что сказать продавцу тканей, чтобы он бесплатно дал им немного новой одежды, какие здания были пусты, чтобы они могли укрыться от дождя. Ренджи чувствовал, что должен ему. Масару так старался присматривать за ними, что когда однажды он попросил Ренджи обнять его, пришлось проигнорировать, что он слишком крепко сжимает парня в своих руках. Когда Масару попросил его помочь починить крышу, и во время этого то и дело пытался приобнять его за талию или бедра под предлогом того, что помогает удержаться на шаткой стремянке, Ренджи не думал об этом. Когда Масару предложил помыть Ренджи голову, и его руки блуждали по его обнаженной шее, плечам и груди, Ренджи просто сконцентрировался на запахе мыла и том факте, что он чувствует себя чистым впервые за много недель. Масару не мог причинить ему вред, он был человеком, что заботился о них. Ренджи помнит тот влажный летний вечер по кусочкам, словно разбитое стекло. Он помнит улыбку Масару, то, как он по-доброму попросил Ренджи помочь ему починить заднюю дверь. У меня больные колени, нужен кто–то более прыткий. Он помнит кулак мужчины, направленный прямо на его лицо за миг до того, как мир стал ослепительно белым, и он отключился. Он помнит, как очнулся от удушающего жара, пота и тела, движущегося над ним, от боли, которой он никогда прежде не чувствовал и которая разрывала его на части. И больше всего он помнит, как кричал, как горячие соленые слезы текли по его щекам и как грязные руки затыкали его рот, помнит агонию и ужас, ощущение абсолютной беспомощности. Он помнит нож в своей руке, маленький с зазубринами, которым Масару обычно резал хлеб. Он помнит, как уходил в темноту ночи с кровью на руках и лице. Он помнит боль. Он помнит обещание самому себе — больше никогда не быть жертвой. Спустя две недели у него появилась первая татуировка. Он смотрел на чернила, въевшиеся навсегда в кожу на руке, на уродливые углы и отвратительные изгибы рисунка, и впервые с той ночи чувствовал себя защищенным. Люди смотрели на него и видели его лицо, его бледную кожу, его яркие красные волосы, и думали о грязных вещах, но он изменит это. Он изменит себя, превратит себя в нечто, что невозможно желать, что уродливо и не стоит даже взгляда. К тому моменту, как он попал в Одиннадцатый, он был покрыт чернилами с головы до пят, крепкой стеной уродства, которая никогда не позволит кому бы то ни было перейти за рамки. Три месяца спустя после того, как Бьякуя поцеловал его в больнице, Ренджи проснулся в лучах мягких предрассветных лучей, тонкая шелковая ткань частично скрывала его наготу, и капитан задумчиво проводил пальцем по линиям татуировок на груди. Бьякуя посмотрел на него с любопытством, и Ренджи сжал зубы, готовясь услышать комментарии о том, как его татуировки сексуальны, или соблазнительны, или бесчисленны, или любое другое прилагательное, которое он терпеть не может. Но потом Бьякуя слегка приподнялся и спросил: — Почему ты прячешься? И Ренджи мог лишь удивленно смотреть, как хмурится его любовник, на лице которого читается непонимание и грусть, когда он проводит по черной линии на шее лейтенанта. — Ренджи. — Сказал Бьякуя, смотря ему в глаза. — Чего ты боишься? И, черт возьми, но Ренджи чувствует, как непрошенные слезы застывают в уголках его глаз, потому что ну разумеется, это мог понять именно Бьякуя. Ренджи прижимается к нему и чувствует, как пальцы капитана нежно перебирают его волосы. Он лежит у него на груди, словно потерянный ребенок. Его голос дрожит, когда он, наконец, находит в себе силы ответить, но знает, что Бьякуя не будет его осуждать за это. — Ничего. — И он чувствует, что говорит правду. — Больше ничего. Преданность Ренджи знал об Айдзене с самого начала. Конечно, он не знал подробностей: не знал про фальшивое убийство, про казнь Рукии, про хогёку или Уэко Мундо. Но он знал достаточно. Дело в том, что когда ты растешь в таком месте, как Руконгай, видишь и делаешь порой ужасные вещи, ты понимаешь: зло всегда кроется в глазах. И Ренджи не нравились глаза Айдзена с того момента, как он его впервые увидел. Да, бывший капитан Пятого отряда мягко улыбался и красиво говорил, и его реяцу всегда ощущалось как нечто теплое, спокойное и чистое. Но Ренджи никогда ему не доверял. Потому что за этими квадратными очками и каштановой челкой прятались мертвые глаза. Ренджи никогда ему не доверял. Но месяцы шли, и когда он иногда встречался с Айдзеном в Обществе душ, он ничего не мог с этим сделать. Он должен был сказать о своих подозрениях своим капитанам — сначала Кенпачи, а потом Бьякуе. Но по какой–то причине он этого не делал. Он видел Айдзена во время общих собраний, или когда они встречались в коридорах, и каждый раз Ренджи смотрел в его глаза и видел в них пустоту. Что-то ужасное скрывалось в них, что-то по-настоящему темное пряталось в этих мертвых глазах, а Ренджи молчал. И однажды ночью Гин встретил его, скрываясь в темноте словно серебристый призрак и прошептал: «Встретимся сегодня в полночь возле Восточных врат, я покажу кое-что интересное». Ренджи сразу понял, зачем. Он ничего не сказал, потому что хотел этого. Он не знал, что побудило Айдзена его завербовать — духовная сила, его влияние в Шестом отряде, или может то, что его глаза были такими же мертвыми. Но это не меняет того факта, что в момент, когда Гин улыбнулся и растворился в темноте, Ренджи хотел сказать да. Правда в том, что Общество душ не было подходящим для него местом. Будучи маленьким винтиком в этой огромном, бесконечно работающем механизме, Ренджи множество раз был отставлен на второй план. В качестве шестого офицера Одиннадцатого отряда он был чуть лучше, чем случайный оппонент в драке, а в качестве лейтенанта Шестого о чувствовал себя бесполезным рядом с невероятной силой Бьякуи Кучики. Может, присоединившись к Айдзену, он нашел бы свое место, чувство принадлежности к чему-то, обрел бы цель. Так что он отправился в казармы Шестого, чтобы собрать вещи. Он проходил через сад отряда, и застыл на половине пути. Бьякуя сидел на скамейке под вишневым деревом, окутанный лунным светом, его глаза были закрыты в глубокой медитации, а Сенбонзакура лежала на коленях. И еще тогда, до того, как все пошло по одному месту и каким-то образом вновь вернулось на круги своя, и между ними с Бьякуей началось нечто новое, пугающее и в то же время прекрасное, еще тогда Ренджи смотрел, как легкий ветер играет с длинными черными волосами капитана и осознавал, что Бьякуя был самым прекрасным, что он когда-либо видел. И несмотря на то, сколько раз Общество душ вынуждало его преклонять колени, сколько друзей он терял, он бы никогда, ни за что, не предал своего капитана. Он вернулся в свою кровать и отставил мысли о Гине и Айдзене на задний план, и на следующий день попросил аудиенцию с Ямамото. Однако вместо этого получил приказ отправиться вместе с капитаном в мир людей, чтобы арестовать Рукию, а с того момента все превратилось в хаос. Иногда он думает, как бы все сложилось, если бы он кому-то сказал о своих подозрениях. Стало бы это катализатором того, чтобы Айдзена арестовали намного раньше и не было бы столько крови и смертей? Или Ямамото и другие капитаны бы просто отмахнулись от него, мол, кому какое дело, что там лает этот руконгайский пес. В любом случае, прошлое не изменить. Можно изменить только будущее. И сейчас, высвобождая Забимару во время боя с Пустым, чувствуя присутствие Бьякуи рядом и слыша, как Сенбонзакура рассекает воздух, Ренджи знает, что нет в этом мире для него другого места, кроме как рядом со своим капитаном. Потому что он предан не Обществу душ. Не Готею 13, не Ямамото, не Кенпачи, или Ичиго, или Урахаре, или даже Рукии. Ренджи всегда будет принадлежать Бьякуе, душой и сердцем и чем бы то ни было еще, и он разорвет на части любого, кто посмеет причинить вред его капитану. Наверное, это значит любить, думает Ренджи, когда последний Пустой, наконец, умирает от его меча, а Бьякуя облегченно садится на траву, приглашая Ренджи устроиться рядом. Наверное, это значит быть свободным.