Breath through me

Сейчас три часа ночи, колдовской час. Джихун — печальный, полупрозрачный призрак, который стоит у изножья кровати Кёнмина и жутко наблюдает за ним, пока он спит. Он способен часами заниматься этим банальным занятием. Он преследует эту невзрачную, полуразрушенную квартиру столько, сколько себя помнит, гораздо дольше, чем там жил Кёнмин. Поначалу он не мог уйти, отпустить, потому что этот крошечный, обшарпанный дом хранил для него воспоминания о трагедии и горе до того, как он умер в одиночестве, в его холодных стенах. Но постепенно, где-то по пути, причина, по которой он не мог уйти, полностью изменилась. Он никогда никому не рассказывал — не то чтобы у него была какая-то душа, живая или мертвая, с которой он мог бы общаться — но с некоторых пор причиной его посещения этой голой, ничем не примечательной квартиры размером с почтовую марку был мальчик-кореец по имени Ли Кёнмин, который переехал внезапно, как гром среди ясного неба. Поначалу он был крайне нежеланным гостем для Джихуна, вторгаясь своим отвратительным присутствием в свои одинокие, жалкие и задумчивые блуждания по стенам этого дома, развлекаясь пронизывающим до костей холодом, который он чувствовал всякий раз, когда проходил сквозь них, как будто он был воздухом или чем-то меньшим, чем воздух — ничем. Он погряз в этой пустоте, наслаждался этой ненавистью к себе и ледяным одиночеством, словно нож, неоднократно врезавшийся в его остановившееся сердце. Но затем с оглушительным грохотом вошел Кёнмин, тоже один, но во всех остальных отношениях полная противоположность Джихуна — живой. Кёнмин был жив не только в буквальном смысле — он был жив в настолько, что у Джихуна болели уши, его фантомные конечности ныли, а его существо разрывалось от ярости. Но у него не было выбора, потому что Кёнмин остался здесь, и, как бы он ни старался, Джихун просто не мог заставить его отойти ни на дюйм от дома. Каждую ночь он пытался разными хитрыми и коварными способами проникнуть в сны Кёнмина и осквернить его мысли, омрачить эту снежно-чистую улыбку. Но он просто не мог. Так что, в конце концов, он проводил свои долгие ночи, скорбно паря у подножия неудобной кровати Кёнмина, что крепко спал, как младенец, улыбаясь даже во сне, как будто его сны были самыми сладкими вещами на свете. Джихуна охватила зависть из-за того, что он не мог посмотреть сон. Но однажды темной, лунной ночью Кёнмин внезапно выпрямился на кровати, широко раскрыв глаза и взглянув прямо на Джихуна. Не через него, а на него. Впервые за годы, десятилетия — столетия — кто-то смог увидеть Джихуна. Джихун ахнул, его сердце выпрыгнуло из груди, но Кёнмин казался устрашающе спокойным, моргнув своими большими невинными глазами и медленно, сонно улыбнулся Джихуну с абсолютным доверием. — Кто ты? — спросил он, его глаза блестели открытым любопытством. — Ты такой красивый... но ты выглядишь ужасно одиноким. Джихун моргнул, и на мгновение в его глазах замерцали слезы, прежде чем пролиться. До этого Джихун никогда не знал, что призраки могут влюбляться. — Меня зовут… Джихун, — заикаясь, проговорил он ржавым и пугающе древним голосом. Он вздрогнул, ожидая, что Кёнмин с криком убежит от него, но улыбка Кёнмина только расширилась, а глаза смягчились. — Джихун-хён, — повторил он с удивлением, и Джихун молчал, пока они смотрели друг на друга, задаваясь вопросом, реально ли это, задаваясь вопросом, могут ли призраки видеть сны. То, что произошло дальше, прошло незаметно, словно пустота, но когда он снова пришел в сознание, было утро, Кёнмин проснулся и встал с постели, завтракая. Он снова начал смотреть сквозь Джихуна, и Джихун почувствовал одинакого острое разочарование и облегчение. Но затем глаза Кёнмина приобрели мечтательный блеск, и он начал рассеянно играть с хлопьями для завтрака. Джихун перестал бы дышать, если бы мог, затаив дыхание наблюдая, как Кёнмин медленно, но задумчиво и целенаправленно составляет из маленьких красочных букв свое имя. — Джи...хун, — тихо пробормотал Кёнмин про себя и нахмурился, его прекрасные глаза были печальными и задумчивыми. Прозрачный утренний свет, падающий через открытое окно, делал его нечеловечески красивым, и впервые за свою долгую, бесконечную загробную жизнь Джихун почувствовал благодарность за то, что он был призраком, подплыл ближе и с трепетом приложил мучительно-любящий поцелуй к мягким вишневым губам Кёнмина.