Ночная вылазка

— И как вы собираетесь прокомментировать то, что у вас убийства с девятнадцатого апреля длятся? — настаивает Анфиса, держа в руках потрепанную записную книжку и ручку. — Сейчас лето, и до сих пор ни одного подозреваемого. А, кроме некоего гражданина Панова, который сейчас у вас… — Ты опять в моих документах рылась? — вскидывается Наташа, устало глядя на сестру через плечо. В милицейской машине было темно, но будущей криминальной журналистке, четко решившей для себя проводить гениальные расследования и рубить правду-матку, света от уличных фонарей хватало с лихвой. Сестры Добровольские как раз ожидали коллегу старшей из них, что должен был прибыть специально для этого расследования из Ростова. А Анфиса… Неугомонная студентка журфака услышала, как Наташка на вызов собирается — труп новый. Собиралась проследить за ней до самого места преступления, но неожиданно ее подорвали, дабы встретить Бокова Евгения Афанасьевича — тогда-то сестры нос к носу и столкнулись. Наташе ничего не оставалось делать, кроме как взять ее с собой. — Тихо сиди, — просит старшая Добровольская. — Потом домой сразу, поняла? — Ага-ага, — кивает Анфиса, надувая огромный пузырь из жвачки, и, когда тот громко лопается, она вдруг едва не подскакивает на месте. Озарило. — Погоди! Наташка, а раз твой этот Евгений из Ростова, он что ли… Он дело то расследует? Ну, детские трупы в лесополосе? У них там? — Тебя это не касается, — вновь цедит старшая из сестер. Еще как касается. Анфиса-то ведь и курсовую в этом году пишет на тему пойманного год назад в Штатах Ричарда Рамиреса. Ее любимчик из тех маньяков, про кого ей удалось нарыть информацию. Не понять ей, почему девчонки с ума по Теду Банди сходили, когда Ночной Сталкер есть. А ещё книжки она всякие умные читает… про ФБР. И сама бы в следачки пошла, но… больно шумная и неосторожная. И форма ей строгая не нравится. Она все яркое любит. Даже сейчас сидела в малиновой олимпийке и тенями оттенка вырвиглазной фуксии. — Смотри, вон там с чемоданом курит стоит, — Анфиса перегибается через пространство между передними сидениями с заднего и тычет пальцем в лобовое стекло. — Не наш часом? — Возможно, — выдыхает Наташа и мигает фарами автомобиля, чтобы привлечь внимание мужчины. И правда — заметив милицейскую машину, он направляется прямо к ним. Садится, правда, с самым мрачным выражением лица, на которое только мог быть способен — просто заглянул в окно перед этим. И курить продолжает из принципа. А она, блондинка эта за рулем, старательно давит улыбку, представляясь: — Старший следователь Наталья Добровольская. Добро пожаловать. — Да какой ж вы следователь? Вы же даже не мужчина. Понятно, почему они тут маньяка сами найти не могут, с такими-то следователями. Нет, Боков не имел ничего против женщин как таковых. На кухне там. Швеями. В стирке. Но никак ж, блять, не в ментуре. И никак не в поисках маньяка. С апреля месяца нихера сделать не могут. Наталья мрачнеет мгновенно, собираясь заводить машину. И возится-то, точно как обезьяна с гранатой. И завестись не может. — Госпремия вам, Наталья, — фыркает Женя, оборачиваясь назад. Приметил сразу, но, признаться, внимание не заострил, пока глазищи голубые в свете фонарей не мелькнули. — Здрасьте. А это шо, еще одна горе-следачка? Машина, резко дернувшись, почти сразу попадает колесом в яму. И Боков матерится в открытую, не столько предлагая, сколько командуя: — Я за руль. А то шо-то я опасаюсь за свою жизнь. Знаешь, как у нас в Ростове говорят? За рулем пизда — это не езда… А Анфиса на заднем сидении вдруг смехом заливается. Прямо прыскает и успокоиться не может, хохочет и хохочет, еле выговаривая: — А я говорила тебе, Наташ, что водишь херово. А потом кладет локти на спинки передних сидений, с улыбкой в упор глядя на этого ее коллегу Ростовского. — А я не следачка. Я очень серьезный журналист. — Студентка она, — бурчит старшая Добровольская, а у самой пар из ушей едва не валит. — Не обращайте на нее внимания. Сейчас в участок поедем, потом вас в дом отдыха отвезут, там жить будете. — А почему не с нами? — провокационно вопрошает Анфиса, шутливо дуя губы. — Помолчи, пожалуйста, — просит сестра, все больше мрачнея с каждой секундой. И все же заводит машину, трогаясь с места. А Анфиса-то знает, что она прячет дома. Вернее — кого. Она и сама фанатка всего модного и забугорного, но Наташка ее явно обскакала, когда от негра родила. Элла — солнышко, а не племянница, правда, вот только получает в нос за свое происхождение слишком часто. — Евгений Афанасьевич же? — весело уточняет младшая из сестер, пока они едут. — Анфиса я. Я очень рада с вами познакомится. Можно уже налетать на него с: «вы готовы ответить на пару моих вопросов?»? Или тактично подождать? Хотя такт — это немного не про нее. Например, она сейчас совсем не тактично пялится на то, как свет фонарей прокладывает глубокие тени в районе его острых скул. Девушка подползает ещё ближе, чем до этого, теперь облокачиваясь на спинку только его сидения, и едва на не в ухо ему дышит. — А вы в Ростове серьезным делом занимались, да? — За такое и в бубен дать могу, Анфиска, — как бы между делом заявляет Боков. — Но на первый раз прощаю, так уж и быть. Как будто бы с девчонкой шансов на нормальный разговор больше, чем с ее… сеструхой, скорее всего. И Женя даже оборачивается к ней сильнее, и чтобы видеть лучше, и чтобы перестала горячим дыханием шею обжигать. Отвлекает. Точно, студентка. Лет двадцать, может, чуть больше. Он за время работы на таких насмотрелся — сначала сияют все, вопросы тупые задают, а потом блевать бегают, если, не дай боже, жмурика увидят. А у этой глазища-то еще горят. Прям кошачьи. «Серьезная» журналистка увязалась за своей сестрой-следователем, тут Женя зуб дает. И он при первой же возможности поставит Наталью в самое неудобное положение этим фактом, но… хороший свидетель — это живой свидетель. А девчонка на первый взгляд производит впечатление того самого ценного кадра, который оказывается где не надо в самый неподходящий момент. Его обычно такие дурехи бесят. Потому что ему их обычно и приходится спасать. Но сейчас Боков только зажигает еще одну сигарету и даже ей улыбается — ладно, скорее скалится: — Евгений Афанасьевич же. А ты, радость моя, чья поклонница-то — моя или гастролера нашего? Нашла, блять, чем интересоваться. — Валяй, рассказывай, шо тут у вас происходит, — с легкой руки командует он. — Серьезный журналист. А Анфиса хихикает, аж внезапно краснея оттого, что они с этим следователем теперь лицом к лицу так близко — хорошо, что в темноте не видно. Она-то привыкла к иным коллегам сестры. Каким-то одутловатым старикам, самыми умными себя мнящими. Этот, может, тоже таковым себя мнит, но ему отчего-то веришь. А ещё он харизматичный… И Анфиса ловит себя на том, что в такой близости смотрит на его губы. — Я поклонница качественного материала, — деловито заявляет она, но тут же ворковать начинает: — Но могу стать вашей. Во всех смыслах. — А я вам не мешаю? — фыркает Наташа. — Мешаешь, — уверенно заявляет сестра, глаз с этого Евгения так и не сводя, и вдруг соскакивает в общении с ним с «вы» на «ты»: — Короче, смотри, первое убийство девятнадцатого апреля было, а у них с информацией швах. Сегодня новый трупешник нашли, а Наташка моя отца мальчика в обезьянник отправила, мол, по статистике… — Анфиса! — рычит старшая Добровольская. — Он и так все узнает, — резонно подмечает та и приближается к мужчине ещё сильнее, теперь начиная шептать ему на ухо: — Отец пацана не при делах, я уверена. Так просто в маньячных делах не бывает, я знаю, читаю много… И в это мгновение мужская рука вдруг смыкается на ее шее. Не сильно, просто чуть припугнуть. И тогда Женя и сам склоняется к ее уху, бросая почти небрежно: — Надо ж не просто читать, а думать, радость моя. А то вот так вот швах, — и даже руку чуть сильнее сжимает, — и нет твоей головенки красивой. Мечта любого маньяка жеж. И отпускает ее, пока сеструха переливается всеми цветами радуги. Обещает и рапорт написать, и вообще обратно в Ростов его отправить. Боков, может, и не отказался бы. Минут десять назад. Пока в машину не сел. И хотя девчонка, очевидно, бедовая, что-то такое в ней все-таки есть. Для начала — мозг, как минимум. — Начитаются одной книжки всем районом, а потом херню творят, шоб не дай боже со статистики не выбиться, — продолжает Женя, снова затягиваясь, как будто бы и не было ничего сейчас. — Ну шо, Наталья… серьезная журналистика тебя обскакала, а? Сеструха-то дельные вещи говорит. Точно, мечта маньяка. Обычно таких вот шибко умных дурех даже пидорасы, детей насилующие, самыми первыми убрать пытаются. И тогда он заключает: — Беречь надо. Грохнут — расстроюсь даже. — Давайте вы не будете лезть в дела моей семьи, — самым холодным тоном огрызается Наташа. А Анфиса все ещё сидит и улыбается, касаясь своей шеи там, где только что были мужские пальцы. Аж… жарко стало. Она елозит на заднем сидении, вдруг выдавая: — Осторожно, Евгений Афанасьевич, я ж могу так и перевозбуди… — Приехали, — перебивает ее сестра, тормозя машину так же резко, как и заводила. — Анфиса, ты домой. Наташа была в ужасе. И от коллеги, которого ей Генпрокуратура подсунула, и от поведения младшей сестры. Она взялась так открыто со следователем флиртовать? Ещё и… с таким? А та выпрыгивает бодро из машины, швыряет свою уже ставшую безвкусной жвачку куда-то в сторону и самым уверенным шагом следует за ними в участок. Замечает это Наташа, естественно, только когда за их спинами захлопываются тяжелые двери. — Иди домой, — ей-богу, она уже готова на нее закричать. — Ну как же, Наташ? — дует губы Анфиса. — По улицам маньяк бродит, а ты меня одну отправляешь? Ночью? Блефует и не краснеет. — Ты не похожа на мальчика-подростка, — парирует старшая Добровольская, но у младшей на все аргументы имеются: — Так мало маньяков что ли? — Ладно! Здесь сиди и не уходи никуда. Ясно? Узнаю, что по отделению шаришься, в обезьяннике закрою, — закрывает глаза и про себя до десяти считает, чтобы справиться с волной раздражения, и к этому моменту как раз подходит Виктор Хван. Он здоровается с Женей, и тот отрезвляет его добродушный настрой лаконичным «забор покрасьте». Хван аж не знает, что сказать, уводя следователя, чтобы показать ему его рабочее место. А Анфиса стоит на месте и густо накрашенными ресничками хлопает, глядя ему вслед. Смущенно улыбается даже, когда он на мгновение оборачивается, и их взгляды встречаются. Так она и коротает время в приемной, докапываясь до дежурного — он знал прекрасно, кто она такая, и сколько от нее может быть проблем, вот только перед ее девичьим обаянием все равно устоять не может. Мнется в нерешительности, пока Анфиса через окошко выпытывает информацию о Панове этом. — Да я дежурный просто, даже дело это не веду… — Ну же, сладкий, не можешь же ты совсем ничего не знать? И записывает все, что слышит, в книжечку свою, кивая с самым серьезным выражением лица. Деловая такая. А тут и Женек с сеструхой спускаются. К Панову, кажется, и идут — Анфиса тут же интерес к дежурному теряет, подкрадываясь к Бокову, чтобы встать прямо у него за спиной. — Ой, давно не виделись, Евгений Афанасьевич. Я соскучилась. — А я-то как скучал, Анфиска! — отзывается он в ответ, и пойми вот — дразнит или тоже флиртует откровенно. После просмотра материалов дела — то есть, откровенной долбежки в глаза, потому что нихера там и не было, — при виде этих сияющих глазищ у Жени даже настроение поднялось. — Все глаза проглядел. Нравилась она ему. Было в бедовой девчонке что-то… этакое. А у Бокова так удачно напрочь отсутствовал навык следовать правилам. И чуйка подсказывала, что Анфиска еще роль свою сыграет. Может, даже побольше, чем сеструха бестолковая. И поэтому Женя даже делает вид, что не видит, как она скользнула за ним в камеру Панова. Наталья продолжает свои тупые вопросы задавать, как будто не видит, что мужик отлетел напрочь, а Боков осматривает его с исключительной педантичностью. Даже за ушами проверяет — словно и с первого взгляда не понял, что версия херня. Но Наталья-то аж давит. У Натальи статистика жеж. Собралась мужика невинного сажать просто для того, чтобы статистику не сломать. И тогда Женя поднимается на ноги — мрачный, как туча. — Вы тут все тупые совсем или шо? — интересуется он раздраженно… и вдруг опять хватается за Анфиску. Прижимает близко-близко к себе, опять держа за шею, и проводит пальцем, как ножом. — Вот смотри, Наталья. Я ей сейчас шейку перережу. И артерию. Крови много будет? И сонная артерия как раз под пальцами его. Сердечко-то частит. И не от страха явно. И Женя, чувствуя это, второй рукой ее за талию перехватывает, чтобы еще ближе была. А сам на сеструху косится — давай, мол, удиви. А Анфиса, крепко прижатая к мужскому телу, завыть от блаженства уже готова. Или в обморок упасть — пусть это… рот в рот откачивает. Искусственное дыхание ей бы сейчас не помешало. Наташа пыхтит, смотря на то, как сестра удовлетворенно (или пока ещё нет) улыбается, и хочет уже рявкнуть, чтобы Боков вывел ее из камеры, но вместо этого начинает оправдываться: — Ну он со спины напасть вообще-то мог. — А бедренная артерия? — вдруг подаёт голос сама Анфиса, почти растекаясь в мужских руках, так и жмется вся к нему. — Он же там все искромсал… Такое со спины не сделаешь. Проявляет поразительную осведомленность. А потом… — А это тоже на мне покажешь, Евгений Афанасьевич? На слабо взять собралась? Так не на того напала же. — Не сделаешь, — соглашается Боков. И тут же скользит рукой по плоскому животу, слишком, блять, медленно, останавливаясь только чуть ниже пупка. — Зырь, Наталья. Даже мне не с руки. А пацан еще ниже. Брюхо бы еще вспорол. Или грудную клетку. И тут же перехватывает ее по-другому, поперек груди. И прекрасно же знает, что делает. Но… больно манекен податливый попался. Даже удержаться сложно. — Вот так еще можно. А вот даже вот так… И тогда реально руку на ее бедро кладет, перемещаясь на внутреннюю сторону, как если бы реально резать собрался. Но останавливается в самый последний момент. — Неудобно, скажи? А это еще кровища свищет. Красота, Наталья? — И Боков все-таки отпускает совсем поплывшую девчонку. С неохотой. — Засадили невинного мужика и довольные, блять, сидят. И он первый выходит из камеры, как будто ничего и не было. Покурить надо. Срочно. А Анфиса дышит пиздец как тяжело. Едва на пол не валится, когда без его опоры остается, и даже колени резко сводит — жарко, блять, там. — Что стоишь, красная вся? — недовольствует Наташа. — Тебя облапали, считай, а ты довольна? — Очень, — как в забытье шепчет младшая Добровольская. И сама с места срывается, шарится по карманам олимпийки, свои сигареты ищет. Выбегает на улицу следом за Боковым, тормозит около него, невпопад тараторя: — Можно огоньку? Я видела, что зажигалка у тебя не алло, но, может, хоть спички найдутся… А у самой до сих пор коленки дрожат. Смотрит на него глазами-блюдцами, едва не роняя сигарету, меж зубов зажатую. Она хочет ещё. Всяких мальчиков повидала, но таких мужчин — ни разу. Наверное, потому никому и не отдавалась — ещё никто ни разу не смог разжечь в Анфисе достаточный огонь. А тут появляется Боков со своей грубой силой и ростовским акцентом, и все… Девочка течет. — Я с тобой хочу, — и вот хер знает, что именно она имеет в виду. Но расследование свое Анфиса теперь будет вести очень тщательно. Спички, естественно, имеются. Женя охотно зажигает одну, но закурить ей сразу не дает. — Ну шо так далеко стоишь, Анфиска? Все свои. — И сам усмехается только, когда расстояние между ними остается минимальным — чуть ли не в объятия ему прыгнула. Курят теперь вдвоем. Как после секса, блять. И, как бы не хотел Боков этого отрицать, он на нее пялился. Красивая. Настолько красивая, что его ведет. Стоит вся такая, щеки красные, глазища эти горят… возбужденная. А он ведь даже не сделал ничего. А мог бы сделать намного больше. Намного. А в какой-то момент она вдруг облизывает губы. Обыденный жест, но Боков начинает… совсем не головой думать. Становится жарко, и ему приходится поднять глаза к нему, шумно выдохнув, а у самого, блять, в паху тянет. Если она еще раз сделает что-то такое или просто будет реагировать на нее так, он и сам в маньяки заделается, украдет ее в этот треклятый дом отдыха и разложит на каком-нибудь столе. А самое главное — Анфиска даже не будет против. Определенно, в личной жизни следователя по особо важным делам Бокова слишком давно был штиль. Ему маньяка ловить — а в голове ни одной приличной мысли. На девчонку-студентку, блять, ведется. А тянет к ней. Отрезвляет его появление Витьки в компании с Натальей. Хван начинает лепетать о каком-то пацане, который позвонил, сказал, что что-то видел. Сам Витька, конечно, считает, что вызов ложный, и Наталья его поддерживает охотно, пока их не перебивает Женя: — Вы вообще знаете, шо такое хороший свидетель? Хороший свидетель — живой свидетель. Далеко это? — Минут десять от вашего дома, — цедит неохотно Наталья. И тогда Боков добивает ее невозмутимым: — Отлично. Анфиска, дорогу покажешь? А то скучать буду. — Она гражданская, — протестует старшая Добровольская. — Зато работу твою лучше тебя выполняю, — вскидывается сама Анфиса. — Если твое начальство приказ отдает, то нужно выполнять, Наташ. Эй, Хван, отдавай ключи от машины. А Виктор прямо теряется. Смотрит на каждого из троицы поочередно, но затем, под строгим взором Натальи, отдает связку Бокову в руки. Анфиса торжествует, вприпрыжку в автомобилю скачет, уже совсем не об отличном материале думая. Только о том, что проведет больше времени с ним. И едва они в салон на темной парковке садятся, ее выдержка, коей, на самом деле и не было вовсе, дает окончательный сбой. Анфиса, даже ремень не пристегнув, порывисто тянется к Жене и прямо-таки присасывается к его щеке. Еле заставляет себя отлепиться, напоследок мазнув губами вниз по скуле к линии челюсти. — За то что… — хрипло дыша, пытается объяснить она. — За все. Хотела сказать, что за то, что с собой ее берет, вот только… не только в этом дело. Она же растаяла вся — после нее хоть лужу с кожаного сидения стирай. — Сказала же, шо со мной хочешь, — усмехается Женя в ответ. И то, как она реагирует… он же тоже, блять, не железный. И давно у него никого не было. А она тут, такая податливая вся… делай с ней, что хочешь. — А я сегодня добрый. И даже то, что они похерили все расследование, бесит Бокова уже чуть меньше. Он же теперь тут. И он обязательно маньяка их найдет. А там… совместить приятное с полезным. Особенно когда сама она едва не растекается перед ним. И в итоге сам же ее пристегивает. Исключительно для того, чтобы прикоснуться снова. И не может не усмехнуться снова, когда видит, как старательно она сводит коленки. Несмотря на ситуацию, Женя быстро заводит машину, и они трогаются с места в какой-то моднявый район, к каким-то богатеньким толстосумам. Анфиска с преувеличенным энтузиазмом рассказывает ему, куда сворачивать… и затихает только в момент, когда мужская ладонь накрывает ее коленку. — Давай-давай, радость моя, — усмехается Боков ей. С колена он поднимается выше, на внутреннюю сторону бедра… и все медленно-медленно так. Пока ладонь не оказывается под ее юбкой. И все это — не отрывая глаз от дороги. — Куда там? Я ж давно по столице вашей не катался. Заблудимся еще… — Налево… — шумно выдыхает Анфиса, тяжело сглатывая. — И дальше по проселочной. А сама чуть ерзает на сидении, невольно вперед подаваясь — хочется, чтобы он не останавливался. Ей бы сказать ему, что не было у нее еще никого, но не дай бог… прекратить решит. Поэтому она бессовестно хватает его за запястье, поднимая его руку ещё выше, прямо к белью. Возбуждение туманит разум до одури, и Анфисе прям хочется, чтобы Женя знал, насколько ей хорошо от его действий и мыслей о том, что может быть дальше. Пусть почувствует. — Вон дом, — едва ли не стонет она. — Тормози. Метрах в тридцати из-за деревьев, и правда, уже показались огни домашнего очага. Им надо опрашивать свидетеля и все такое, да-да… Но Анфиса изнемогает уже. Не было с ней ещё такого. И вся ее напускная серьезность рушится оттого, какой беззащитной она чувствует себя рядом с ним — олененок в свете фар на дороге. Добровольская, вновь сглотнув, облизывает губы и просто… Тянется к мужчине, чтобы припасть губами к его шее. Подключает и язык, проводя им вдоль лихорадочно бьющейся венки. Это она его так?.. И от этой мысли решимости становится только больше. А Боков, как мальчишка какой, едва не рычит. Оказывается, ей тоже достаточно всего-ничего сделать, чтобы окончательно голову ему выключить. Про пацана-свидетеля помнит еще, конечно. Но… он и так донесся сюда слишком быстро, точно нарушив все правила. Не то что бы его это хоть как-то колыхало. Время — есть. И тогда он просто вжимает эту бедовую девчонку в многострадальное сидение. Юбку задирает, сдвигая в сторону белье. И когда наконец его длинные пальцы касаются ее, оказывается, что она уже давно слишком мокрая. — То есть, про «я могу перевозбудиться» не набрехала, — ухмыляется Боков, припадая губами к ее шее. И самого бесит аж, что приходится пока быть слишком аккуратным, без следов. Но… Как говорится, извиняй, Наталья, но сеструха сегодня поедет явно не домой. А движения пальцами становятся все настойчивее, а Анфиска, оказывается, громкая, шо пиздец. Не то что бы Жене хоть что-то не нравилось. Разве что в штанах только от звуков ее голоса и горящих глаз тесно становится, но ему же не пятнадцать, в конце концов. Не проблема. А ее хочется до пика довести. И он доведет. Сама напросилась же. И, опять же, ему не пятнадцать. И Женя прекрасно чувствует, как она больше рефлекторно вздрагивает, когда один из его пальцев соскальзывает чуть ниже. И вот теперь все стало еще интереснее. — Говорить надо так-то, радость моя. Желательно словами. Через рот, — абсолютно серьезно заявляет Женя. И все-таки, не злится — тут же утягивает в поцелуй, обещая: — Не боись. Я тебе больно не сделаю. Тем более, пока это всего лишь пальцы. А ей настолько хорошо, что аж дурно. И от движений его пальцев, и от поцелуя. И от слов. Анфиса доверчиво кивает, почти скуля и всхлипывая от удовольствия на грани сумасшествия, и сама ему навстречу подается. Оплетает руками его шею, притягивает к себе ещё ближе, чтобы тут же поцеловать уже самой — с языком, но не без какой-то чисто юношеской трепетности. Надо же — хранить себя так долго, чтобы в итоге чуть ли не ленточкой перевязанной подарить следователю, которого только встретила. Но вообще-то Анфиса ни о чем не жалеет. Она хочет только большего. Стоны срываются с ее губ хаотичным потоком, пока вдруг, наконец, тело не сводит сладкой судорогой. Слаще ее любимой жвачки. Добровольская вцепляется в его шею крепче прежнего, словно Женя теперь деться куда-то может, и с слишком быстрым сердечным перестуком сипит: — А можно мне потом к тебе в дом отдыха?.. И смотрит в его блестящие глаза, будто наглядеться не может. Приклеилась намертво. И внезапно ещё более робко выдает: — А можно я вообще тебя любить буду?.. Отвечает он не сразу. Поправляет ей одежду — даже заботливо. Целует в шею, за ухом, в лоб, щеки, скулы — получается почти невесомо. Не в пример с тем, как жарко целовал ее буквально несколько минут назад. И только потом, целуя уголок ее губ, спрашивает наконец — ласково-ласково: — Ну куда лошадей погнала, принцесска? Любить собралась… Испугаешься сама меня еще. Сбежишь. Нахер я тебе такой сдался-то? Тем более, Женя иногда и сам себя боится. За работой — особенно. И у него внутри бездна целая. С чертями своими. И она правда лезть в это собралась? — Не посылаю, — поспешно добавляет Женя. И сам даже поражается, откуда в нем… такая галантность, что ли, вылезла. — Подумай просто. Я ж потом не отпущу никуда. И по итогу, поцеловав еще раз, первый вылезает из машины. Обходит ее, чтобы даже открыть Анфиске дверь и вытащить ее наружу за ручку. И продолжает, вспоминая про первый вопрос: — Хочешь — хоть переезжай ко мне. Я не против. Сам тут говорил подумать, прежде чем на что-то более серьезное идти, а теперь жить к себе зазывает. Но вырвалось как-то само. Потому что, наверное, это первый раз, когда он и сам устоять перед женщиной не может. До абсурда. Хоть и девчонка совсем. А когда она уходит чуть вперед, Женя даже не собирается удержать себя — просто звонко шлепает ее по заднице. — Шоб не расслаблялась, — усмехается он по итогу. — А то маньяки украдут. Правда же, не посылает. Нравится ему. Но… подумает пусть. Он-то к любви слишком серьезно относится. А Анфиса аж взвизгивает от неожиданности. Оборачивается к нему и фыркает, свой маленький носик задрав. — Не украдут. Я ж с крутым следователем жить буду. А что? Она тоже весьма серьезно к его словам относится. Как к, кстати, и своим. Она захотела его любить, значит, будет. И все тут. Добровольских отличает нехуевая такая целеустремленность. Наташка хотела быть следачкой — стала. Анфиса хочет быть журналисткой — поступила в престижный университет, на хорошем счету у всех преподавателей и даже у декана, которого, кстати, себе в научные руководители выбила. А теперь она с Боковым быть хочет. Небольшая зацикленность… тоже их семье весьма свойственна. И когда они к дому подходят, она, как ни в чем ни бывало, первая в дверь долбит. Старается не думать о том, что только что в машине происходило — ведь перед свидетелями надо серьезное лицо держать. Хотя у самой ножки до сих пор ватные. — Кто так поздно? — спрашивает хмурый мужчина в очках. — Милиция, — Анфиса расплывается в самой сладкой улыбке. Словно она тут не в блядской малиновой олимпийке и с тенями в цвет, а прям вся такая деловая. Мужчина смотрит на нее недоверчиво, и, лишь увидев удостоверение Бокова, дверь открывает. А его жена тут же суетится, лепеча что-то про ложный вызов, когда как Добровольская, не скрывая своего восхищения им, поворачивается к Жене: — Мой товарищ следователь, что думаете? Думает, что не знает, за какие грехи встретил эту дьяволицу. А еще думает, что ему все нравится. — Мама, дайте-ка с пацаном вашим поговорить, — решает Женя. Чуйка говорит, что не придуривается он ни капли. Так что послушать надо бы. — А ты — слушай, радость моя. Расскажешь потом, шо думаешь. Ему ж правда ее мнение интересно. Даже приятно было встретить в этом сумасшедшем доме девчонку, у которой мозги в правильную сторону работают. В правильную — это в ту же, что у Жени. Мамаша продолжает лепетать про то, что сын у них слишком впечатлительный, что испугался ментов. Женя фыркает — он даже не в форме. Форма, кажется, вообще в Ростове осталась. Он отрицал ее существование, как и прочих заунывных вещей. Туда же, кстати, и их сраная статистика шла. — Ну шо, Игорь Мальцев, рассказывай, — бросает Боков самым дружелюбным тоном. — Даже если баловался, ругаться не буду. Так шо не стесняйся. Разберемся со всем. Пацан, едва не захлебываясь слезами, рассказывает про огромного дядьку, которого встретил в лесу с мертвым мальчиком. Женя мрачнеет невольно и снова тянется за сигаретой — мамаша даже пепельницу подгоняет. А он с нее ручку и бумагу требует. — Игорян, смогешь нам этого дядьку нарисовать? — интересуется Женя, и пацан усиленно кивает, как болванчик. — Ну красавчик. Только себя тоже рядом нарисуй. Мне для сравнения. И пока Игорь старательно черкает ручкой по бумаге, а папаша его бухтит про то, что чем больше подробностей он насочиняет, тем сильнее ему поверят, Женя поворачивается к Анфисе. А глазища-то вон, загорелись, когда поняла, что маньяк у них почти под носом был. Поэтому и говорит: — Без меня — ни шагу здесь. Поняла меня? — Ну-у-у, — тихонько тянет она. — Наташка дело говорила, что его мальчишки интересуют. Не будет мне ничего. А ты… волнуешься за меня, да? И у самой от этой мысли прям бабочки в животе и улыбка совершенно глупая на лице. Хочется запищать и на шее у него прям здесь повиснуть, но… Не настолько же она отбитая, понимает — сейчас Женя выполняет роль дядечки-следователя, и она ему брутальный образ рушить не хочет. Со стороны любуется. Главное, опять не… перевозбудиться. — В любом случае, стараться буду, — обещает Анфиса. — Если сам меня везде брать будешь, то вообще не отойду никуда. Потому что пообещать совсем сидеть дома она не может — азарт уже в крови забурлил. Хочется быть полезной и крутой, в отличие от сестренки старшей. Нет, ну… Анфиса любила ее, конечно. Но отношения у них всегда были весьма напряженные. Наташка серьезная слишком. Хочет доказать все, что лучшая. А Анфиса в себе гораздо увереннее. Она и так знает. А Игорек, тем временем, рисунок свой закончил. Добровольская тут же к нему порхнула, очаровательно улыбаясь мальчику, что тот аж успокоился и спросил: — А вы тоже из милиции? — Не-а, я журналист, — Анфиса его по волосам потрепала. — О! Мой папа тоже журналист! Международный! Мы в Америке жили и… — Правда? — а она и восхитилась искренне. Штаты-то всем сердцем любила, культуру их. Даже на такую редкую в Москве аэробику записалась, потому что за бугром популярно. И сама дома скакать под Билли Айдола любит. — Правда-правда! — а Игорь прям загорелся, увидев интерес у симпатичной девчонки. Обычно-то ему не верили, шпыняли только. — Так, Игорян, ты тут это, не балуй мне, — почти тут же бухтит на него Женя. Ворчит, правда, в шутку, конечно, но не сказануть не может. — Моя девчонка, понял? Так шо ты тут мне это, глазки-то не строй. А то развесили тут уши друг на друга. Сам Боков, правда, снова эти глаза, загоревшиеся на упоминании Америки, подмечает. Послушал бы потом даже какие-нибудь охренительные истории — всяко больше него знает точно, ему с работой не до этого. Желательно не про маньяков. Таких что тут, что в Ростове родном хватает. — А-а-а, — тянет пацан как будто бы даже расстроенно. Женя тоже тянет к нему руку, по волосам треплет, в тон поддакивая: — Ну, извиняй. Тут уж без шансов. А сам все-таки на рисунок переключается. Огромный мужик, да. С длиннющими патлами. И пацан на руках. Себя Игорь рисует даже меньше, чем собаку. А потом подрывается вдруг, возвращаясь уже с красной ручкой, и щедро кровью все раскрашивает. — Вот так получше, согласен, — произносит Женя, затягиваясь сигаретой. И на Анфиску косится. Тоже же понимать должна, что с Пановым ни капли общего нет. — Слухай, Игорян, а на мальчике ничего одето не было? А то он у тебя на рисунке как будто голый. — Вроде ничего, — качает головой Игорь. А у Жени уже шестеренки в голове вертятся. Информация ему не нравится. Но пацан оказывается свидетелем дельным. — Ну шо, Игорь Мальцев, ничего не бойся, ты теперь под нашей надежной защитой, — подытоживает Женя, поднимаясь. Свалить отсюда уже хочется. Что мамаша дурная, что папаша. А ребенок на любое доброе слово продаться готов. — Не боись, всех поймаем. И только на улице позволяет себе частично выдохнуть. За одной сигаретой идет и вторая, и, пока они возвращаются к машине, Женя вдруг говорит: — Пацан — мечта маньяка. Обычно таких и убивают первыми, потому шо они за любое доброе слово хоть на край света пойдут. Нарожают детей, а нихера полюбить не могут. А сам все на рисунок смотрит. Мальчик этот, которого Игорь видел. Изнасилован? Или просто издевался? Если изнасилован, важно и то, живым или мертвым. Но, судя по количеству крови… у них есть еще один труп. Анфиса кивает активно, но улыбку с лица содрать не может — ей понравилась эта маленькая сцена ревности, пусть и к пацаненку мелкому. Да и вообще… в ней прям азарт закипел. Настоящее дело вместе с милицией расследует. С самым лучшим следователем. — А у тебя… есть дети? — Как бы невзначай интересуется она. Кольца на пальце нет, но мало ли… Стоит сразу прощупать почву. И ведь ее бы это даже не напугало. Она с детишками хорошо ладит — вон, малышка Эллка ее обожает. Зря вообще Женя думает, что хоть чем-то может ее испугать или оттолкнуть. Анфиса ведь не уйдет даже в случае, если сам прочь погонит. Гордая, да, но больно прилипчивая. Такую только с мясом от себя отдирать. Как бинт от кровавой раны. — Если нет, то я нарожаю, — пожимает плечами, хихикает, но говорит-то серьезно. На такого мужчину смотришь, и прям сами собой… инстинкты все просыпаются. А Женя только головой качает. Не злится. Это у него работа отпечаток накладывает. Такой, от которого хер избавишься. Который даже великого и ужасного следователя пугает до усрачки. И ему бы, наверное, лучше было рот закрыть, не пугать ее, но… сказать, почему-то, хочется. — Ну какие дети, Анфиска? Нет у меня никого, — усмехается Женя и снова головой качает. — В этот мир? Где маньяка рожей от нормального человека не отличишь? А их не отличишь, Анфиска. У него на лбу ж нихера не написано, шо он детей насилует и органы вырезать им любит. И это, на самом деле, тот еще пиздец. Женя останавливается даже, голову к небу поднимая. Даже звезды видно. И звезды эти пялятся на то, как какой-то ублюдок пацанов мочит. Просто потому, что ему так захотелось. — Ребенка заделать, а потом найти его изуродованный труп? — продолжает Боков, сам не замечая, что распаляется. — И никакой… цели великой у них нет. Просто поиздеваться. Как злой мальчик лапки жучку отрывает. Только этим жучком может твой ребенок стать. Он и правда об этом думал. Часто. Может, даже чаще, чем надо было. И каждый раз, со все новым изуродованным трупом, все сильнее приходил к мысли, что детей у него не будет. Не в этой стране. Не в этом мире. — У них у половины волосы седые еще при жизни. У детей совсем. Потому шо не выдерживают, — заканчивает Женя мрачно. Но тут же деланно тушит сигарету, заявляя: — Погнали, Анфиска. Нас ждут великие дела. А Добровольская вздыхает только. Она и сама к детям не готова, так что не в этом совсем дело. Просто… Он так депрессивно рассуждает. И ей жаль его — столько смертей перевидал. Прямо… Прижаться хочется и пообещать, что все хорошо будет. — Погнали, — отзывается она только, залезая в машину. И пока едут, рисунок Игоря обсуждают, пока рация не подаёт признаки жизни. Наташа, конечно. Бухтит что-то про косвенные доказательства про Панова и морг, пока Анфиса вперед Жени рацию не перехватывает. — Наташка, скоро будем! — …Ты все ещё там? Сестра недовольна явно, даже искажанный помехами голос звучит угрюмо. — Да, и я тоже еду в морг. — Зачем тебе это, ты объяснить можешь? — а затем уже даже не к ней обращается. — Боков, отвези ее домой. — Нет! — вскидывается Анфиса. — Я вообще домой не поеду. Завтра только вещи заберу. — Куда собралась на этот раз? — вздыхает Наташа. — Опять к Миле своей в общагу? А ей и хочется сказать, мол, нет, с Евгением Афанасьевичем останусь, но хоть раз вовремя губу закусывает. Не отпустит же. Поэтому только выдавливает недовольное: — Ага. — Ладно, у меня нет на это времени. Покажи Бокову дорогу, а там в коридоре посидишь. Отбой. — «Отбой», — передразнивает Анфиса, морща носик. — Такая она зануда. Слушай… И вновь хихикает, подползает ближе к Жене, кладет подбородок ему на плечо и звонко в щеку целует. — А мне нравится, когда ты меня своей девчонкой называешь. Я прям сразу… сильнее к тебе в дом отдыха хочу. А он усмехается только, в макушку ее целуя. За плечи обнимает, растирая их. Женя, вообще-то, обычно терпеть не мог, когда к нему так липли активно. Тоже издержки работы — когда знаешь, что любой мимо проходящий человек маньяком оказаться может, сильно никому и не доверяешь. А Анфиске он позволяет намного больше, чем другим. И себе с ней — тоже. Как следователь, Боков привык всему логическое объяснение находить. Особенно после баек этих всех, про неуловимых маньяков. А вот тому, что сейчас позволяет девчонке, которую знает, если повезет, час — не может никакого объяснения найти. А тому, что ему так спокойно, пока она ему в шею дышит, целует и смотрит так, как будто он не следак со скверным характером, а просто, блять, идеальный — тем более. Но Боков себе эту вольность позволяет. Сидит за рулем, а сам уже ее талию гладит. Тонюсенькая такая. Переломать — проще простого. И паскуда какая-нибудь обязательно решит этим воспользоваться. И тогда обязательно столкнется с по-настоящему злым Боковым. А у морга встречает взбешенная Наталья. И опять заводится, требуя от сестры, чтобы сидела в коридоре и носа своего перед трупом не показывала, пока не оказывается перебита Женей самим: — Хочет — пусть идет. Пацану уже без разницы явно. А ему даже спокойнее, если Анфиска перед глазами находиться будет. Может даже, полезно будет — реальную жертву увидеть. Поклонница качественного материала, блять. Ее же аж будоражит всю — старается скрыть улыбку за самым серьезным кивком. — Наташ, я отлично помогаю вам с этим делом, — и даже подбородок задирает. — Зачем, ты можешь объяснить? — бушует сестра. — Хоть слово в прессу утечет, я… — Ты за кого меня принимаешь? — вскидывается Анфиса. — Я тебе не какая-то желтуха. И вообще… вообще… Почти задохнувшись от возмущения, она просто берет и первая входит в комнату, предназначенную для осмотра трупа. И он… тут. Лежит на железном столе под светом холодных белых ламп. Весь иссиня-серый и… мертвый. Анфиса аж замирает, невольно чуть губы разомкнув. — Ты что тут… — начинает Хван, но следом входят Боков с Наташей, что сразу ворчит: — Ее попробуй останови… — Это может шокировать, — продолжает Виктор, но Анфиса уже, отмерев, подходит ближе к столу, склоняясь над мальчиком. Смотрит в упор и волосы свои держит, чтобы, не дай бог, трупа не коснулись. — Изнасилован был? — она первая подаёт голос и отчего-то будто со стороны его слышит. — Сперму мы не нашли, — отвечает немного сбитый с толку патологоанатом. — Но не исключаю, что ее дождем смыло. Анфиса впервые видит смерть так близко. К тому же — такую страшную. Но она не боится, хоть в венах кровяной поток словно кубики льда тормозят. Просто… Это завораживает. Не в приятном смысле отнюдь, но… Хочется отвернуться, но и заставлять себя смотреть. До этого она видела лишь зацензуренные вырезки из американских газет, когда материалы на Ночного Сталкера собирала. Женя все задаёт какие-то вопросы, периодами пререкаясь с Наташей, патологоанатом отвечает, а Анфиса пялится, пялится и пялится. Отрывает взгляд лишь тогда, когда Боков касается ее плеча. И теперь она смотрит уже на него почти нечитаемо. Растерянно. Будто реально до этого в глаза самой Смерти заглянула. Виктор уже уехал в автобусный парк, а Наташа, которую куда больше теперь волновали переглядки сестры и приглашенного следователя, заявила: — Лес бы прочесать. — Потрясающе, Наталья! Ну прям как настоящий следователь работать начинаешь, — подтрунивает над ней Боков. — Долго думала-то? Что-то пока его не было, никто так старательно не работал. Но пока Наталья, по традиции уже, грозит ему рапортом, Боков в открытую на сестру ее пялится. Впечатлилась, это видно. Но не настолько, чтобы прямо испугаться. Даже как будто только еще больше желание маньяка искать разгорелось — вот сейчас отойдет только, и первая же в лес и поскачет. Женя качает головой, но… усмехается все же. Это ж жена мечты. Хоть прям щас в ЗАГС и тащи. Жаль только, что дурная сеструха в родственники прилагается. Так что они опять идут по машинам. Женя Анфиску все за плечи держит — вроде как, в чувство приводит, но она и сама отходит быстро. И в лесу так и скачет прямо — Наталья все прикрикивает на нее, что она сейчас все улики попортит им, но в итоге именно Анфиска вдруг углядела на мокрой после дождя земле след ноги. Здоровый, крупный мужик — достаточно крупный для того, чтобы следы от него остались даже после ливня. — Но убийца не мог быть такого высокого роста, — качает головой Наталья, на что Женя жестом фокусника достает рисунок их пока единственного свидетеля. — А вот Игорь Мальцев так не считает, Наталья. — Ну вы же не удосужились отчет написать! — возмущается Наталья. — Как я вообще должна была об этом узнать?! А Боков ее и не слушает. Только в момент, когда пыхтящая от злости Наталья отворачивается, он успевает привлечь к себе Анфиску и поцеловать ее в висок. — Умничка моя. А она тихо хихикает, едва сдерживая писк. И так прям сразу на душе приятно и тепло. Она полезная. Для него. Видно же, что Женек женщин в расследованиях не шибко жалует, поэтому такая нежная похвала с его стороны для нее значит прям много. А на улице уже совсем рассвело тем временем. — Вас отвезти в дом отдыха? — спрашивает Хван у Бокова, устало зевая. — Анфис, поехали, — почти требует Наташа. — Я тебя подкину до Милы твоей. — Э-э, не надо, спасибо, — мнется та в ответ. Как, блять, от сестры-то теперь слинять? — Меня Витька подвезет, — в итоге находится она. — Разве? — недоумевает Хван. — Да, точно, — продолжает Анфиса, словно так все и планировалось. — Сначала Евгения Афанасьевича в дом отдыха, потом меня в общагу. Давай, Витька, погнали. И вприпрыжку к машине скачет, пока Наташка коварный план не раскусила. Хорошо, что Виктор — мужик нормальный и молчать будет, если попросят. Тем более, она же совершеннолетняя. Может ночевать и жить, где и с кем считает нужным. Тем не менее, все же видно, что Хвану неловко немного, когда у дома отдыха внезапно с Женей из машины и Анфиса вылезает. Салютует ему только, беря с него обещание от Наташки все в секрете сохранить. В номере, который Бокову выделили, места не слишком много, но… зато кровать большая. Это Добровольская замечает сразу и даже чуть нервно сглатывает — все же немного переживает. Даже после того, что в машине было. Хотя… Мысли о том, как он ее своими длинными пальцами касался, заводят по новой. Черт возьми… Слишком приятно это было. Прям очень хорошо. Потому Анфиса, недолго думая, олимпийку свою снимает, оставаясь в юбке и дурацком цветастом топе, и прямо на кровать и плюхается. — Ну… — она прочищает горло и как можно более соблазнительно перекидывает волосы с одного плеча на другое. — И что ты со мной тут делать будешь? Сидит тут такая. Соблазнительница. Жене тоже сцена в машине вспоминается — как у нее глаза горели. Щеки красные, губы искусанные. Эта слишком нежная кожа и сладкие стоны. И все — для него. Даже в дом отдыха этот с ним сорвалась. Бесстрашная такая, но видно же, что сейчас волнуется. Груз ответственности, получается. Так что Боков на ходу избавляется от осточертевшего за этот длинный день пиджака и садится рядом с ней. Как будто бы и не церемонится, сразу припадая к ее губам в жарком поцелуе, но прикосновения при этом все равно нежные — насколько умеет. Одна рука расположилась у нее на колене, ненавязчиво его гладя, второй — за талию обнимает. А, оторвавшись от ее губ, Женя спускается ниже, к шее. И вот тогда, обжигая кожу горячим дыханием, он как бы между делом хрипло шепчет: — Бояться будешь — даже пальцем не трону. В конце концов, у нее все еще была возможность его остановить. И едва он ее в шею целует, Анфиса блаженно глаза прикрывает, и сквозь сомкнутые губы снова стонет. Жарко. А потом вскидывается сразу: — Я не боюсь! Правда, вообще ни капли! Я… Я хочу… И словно в доказательство, тянет Женю на себя, тут же укладываясь спиной на подушки так, чтобы он сверху оказался. И теперь сама целует его — так пылко, как умеет. Обвивает руками шею, а ногами — бёдра, чтобы прижиматься вообще максимально близко. Сердце долбит, как в лихорадке жесткой, а между ног буквально горит от тех ощущений, что дарят ей касания их языков. — Очень, очень хочу, — самозабвенно шепчет Анфиса, сдавая себя с потрохами. — И любить тоже хочу. Не запретишь. Ей вообще ничего невозможно запретить. А когда она, прижавшись в нему совсем близко, лоном чувствует то, как натянута ткань его брюк, то аж нетерпеливо вздрагивает. Тут же ластится к нему, трется. И едва ли не скулит. — Вот жеж нетерпеливая, — ворчит Женя наигранно — как будто сам уже не дуреет от одной только мысли, что сейчас реально своей ее сделает. Нравилось ей, когда он ее так называл? А теперь реальностью будет. И вот теперь Женя волю себе наконец дает. Под его губами на ее шее расцветают темные следы — Боков, на самом деле, собственник тот еще, и стремится всем заявить о том, что это уже точно его девчонка. Только не торопится все равно — распаляет больше. Хотя что ей, что ему сейчас не так много и надо. Стаскивает с нее топ смешной, а потом и юбку вниз тянет, оставляя в одном белье. И даже взгляд темнеет — засматривается на нее. — Какая ж ты красивая, — шепчет Женя завороженно и губами с шеи ниже спускается, и пальцами ее между ног касается. Анфиса всхлипывает почти, а следом с губ громкий стон срывается. Она же, как оказывается вдруг, чувствительная очень. До умопомрачения просто. И его слова о ней, губы, язык на ее теле, его изящные, красивые пальцы, которыми он сводит ее с ума… Всего этого уже достаточно, чтобы она практически кричала. И Добровольская, действительно, нетерпеливая — тут же за его рубашку хватается, не слишком аккуратно стягивая ее с него через голову, что потом снова прильнуть всем телом. А сама теперь зацеловывает его шею, обводит языком кадык, спускается к острым ключицам — он просто эталон мужского изящества для нее. А пальцами сжимает мышцы на его плечах. И сама чувствует, как вновь обильно намокает под его пальцами, аж бедра мелко подрагивают от возбуждения. Тянется нетерпеливо трясущимися пальцами к ремню на его брюках, кое-как расстегивая. И просит едва не жалобно: — Сними с меня все. Хочется прям… Кожей кожи касаться всем телом. А тряпок на них и правда слишком много. И хотя Женя все еще старается сохранить хотя бы крупицы рассудка, чтобы дел не натворить, это становится чертовски сложно, когда она просит так. Мечется под ним, такая манящая, желанная. Волосы по подушке разметались почти золотом, а глаза почти синие от страсти. И жмется к нему, такая ласковая, нежная, и… Никогда, блять, поэтом не был. Но сейчас — хочется. И наконец они оба остаются без одежды. И ведет его настолько, что хочется взять ее прямо сейчас, не медля. Только чем тогда, блять, от маньяков своих отличаться будет? Так что Женя срывается не сразу — целует везде, где только может, касается так нежно, как, наверное, еще в жизни никого не касался. И только потом замирает на мгновение. Смотрит в ее глаза невероятные, волосы с лица убирает. И, коротко коснувшись губ, предупреждает: — Больно будет — тормози меня. И, раздвинув ее ноги чуть шире, наконец толкается внутрь. Даже не наполовину — дать привыкнуть хоть. И снова припадает к шее с жаркими поцелуями, оглаживает грудь — чтобы отвлечь от неприятных ощущений. А Анфиса кивает судорожно, стараясь не запищать — пугать не хочет. Ей не то что бы больно до того, чтобы остановиться, так что… Тормозить она не собирается. Ни себя, ни его. Добровольская тяжело дышит, обхватывает лицо Жени ладонями и притягивает к себе для поцелуя. — Все хорошо. И сама начинает двигаться ему навстречу, превозмогая любую боль, которой, кстати, с каждым толчком становилось меньше. Она позволяет ему войти глубже, и тогда сносит крышу и самой — Анфиса кусает Женю за плечо, практически впиваясь своими фарфоровыми зубками в его кожу. Спину его нещадно царапает, выпуская пар. Боль смешивается с наивысшим наслаждением, настоящим блаженством, постепенно тая. А будут делать так почаще… И ее вообще уже не будет. И страсти-то в ней бесконечно много, как и нежности, какой бы бешеной ни была. — Мне хорошо с тобой, — захлебываясь в словах, признается Анфиса. На грани безумия. А Женя все продолжает ее зацеловывать — чтобы как можно больше следов оставить. Только самого аж потряхивает, когда она его кусается. И темп как-то невольно набирает, вбиваясь в нее глубже, дурея от того, какая она кще узкая, прижимается всем телом, кожа к коже, и становится как будто еще жарче. И кажется, что даже если сейчас конец света случится, Боков от нее все равно оторваться не сможет. — Ты невероятная, слышишь? — почти шепчет он ей на ухо, а сам сразу мочку уха прикусывает. — Невероятная, самая красивая, волшебная… Много таких глупостей говорит. Но искренне совершенно, потому что голову теряет. И все надышаться ей не может. Но про Анфисино удовольствие думает даже больше, чем про свое. И опять тянется пальцами к ее влажному лону, лаская еще и так, доставляя еще больше удовольствия. И в какой-то момент она срывается почти на крик, вся сжимается внутри, доводя до пика еще и его. Только изливается Женя ей все равно на живот. Про детей-то серьезно говорил. И тогда он и шепчет чуть запоздало, точечно зацеловывая ее лицо: — Мне с тобой тоже. Отдышаться даже сразу не может. Приходится подняться для того, чтобы убрать им же наведенный беспорядок, а после — обратно завалиться рядом с ней. Женя ее обнимает, снова к себе притягивая, утыкается носом в волосы, успев поцеловать в висок. Даже курить не идет. Отпускать Анфису не хочется. — Ты такая у меня умничка, — все шепчет он, вырисовывая бездумные узоры у нее на животе. И не может не заворчать в шутку: — А теперь спи, принцесса. Мне на работу скоро опять.