Черный шум

      Еще один день уходит прочь. Синий свет неба уступает фиолетовому, лавандовым полем правит тишина. Шмели летают молча. Давит ветер, и цветы толкаются бесшумно. Да и сам ветер не трещит, как обычно. Без лишних слов несет облака вдаль. Прямо чудо.       Облака… Отсюда они кажутся совсем другими. Здесь они легкие и безобидные, будто из аптечной ваты. Помню, что сверху они не такие. Когда смотришь на них из космоса, они поражают, и ты забываешь обо всем. Белые громадины, что плывут над синей бескрайней глыбой и вдруг вцепляются в крохотный кусок земли, обрушивают на него тонны воды, или заворачивают вихрь, или насылают мороз. Внушительные. Стремительные. Беспощадные. Но местных жителей это мало волнует.       Вечер тихий. Обманчиво тихий. Нарочно тихий. Ничто не разрушит эту тишину.       — Шедоу, подожди! — снова зовет Руж. Пожалуй, уже в пятый раз за этот вечер.       — Руж, я и так вполскорости иду, имей совесть. Эти твои каблуки…       — Тщ! Стой!       — Чего?       — Тихо!       Затыкает совершенную форму жизни таким невинным голосом — наверное, я стал к ней слишком снисходителен. Чувствую, как по телу молнией пробегает возмущение. Рефлекторно поджимаю челюсть и поворачиваюсь к ней. Уверен, что даю этой капризной особе последний шанс, но…       Она настороженно смотрит в небо и даже не думает меня изводить. Едва касается пальцами правого уха и вслушивается в безмолвную тишину. Потом опускает взгляд и о чем-то думает. Затем встает на носки, тянется к небу и вслушивается сильнее. Через пару секунд выдает мне то, что скрывает молчание всего поля:       — Я слышу гром. Недалеко отсюда мощные раскаты. Надвигается гроза, нам лучше где-нибудь укрыться.       Все ясно, тишина снова меня обманывает. Я до сих пор не слышу ничего, да и вряд ли услышу. Только вижу сиреневый блеск, чувствую запах лаванды, ощущаю порыв ветра, внезапный вихрь и пару колючих песчинок у меня в глазах. Больно, блин, приходится моргать и кашлять. И даже несмотря на это, кругом безмятежность: не стреляет молния, не грохочет гром, не дребезжат дождевые капли. Но так кажется мне. Руж знает больше. И спорить с ней себе дороже: опять провернет свои фокусы, надменно улыбнется и гордо протянет «я же говори-и-ила». Терпеть в ней это не могу. Бестия.       — Если поспешим, успеем добежать до придорожного кафе. Я видела в буклете: на краю поля начинается парк, его тоже придется пробежать, так обидно, я бы там погуляла… А потом трасса, и там ресторанчики всякие.       Ее голос снова выталкивает из хода мыслей. «Если поспешим»? Это она мне говорит? Серьезно? Сама еле держится на своих шпильках, она уж точно не в силах бежать. Сколько раз предлагал ей решить эту проблему — чтоб ее! — я прекрасно помню, как предлагал ей тоже сделать реактивные ботинки. И что получил в ответ? «Драгоценный мой, я свои каблучки ни на что не променяю!» А у самой слезы выступают, когда в новых туфлях, будто я не вижу. Не знаю, чем здесь помочь, поэтому делаю то же, что и всегда. Беру ее на руки, разгоняюсь и вспарываю поле огненной полосой.       На миг теряюсь и нахожу себя в привычной скорости. Цветы перестают надоедливо мелькать и сливаются в одну размазанную линию, уши сами собой поджимаются, и мы вливаемся в воздушный поток, немного летя над землей. Чувствую, как ветер сдувает мое возмущение, треплет иглы и уносит прежние мысли вдаль. Коротко вдыхаю хлесткий воздух, становится и вправду холодней.       Руж крепче сжимает мне плечи. Ей либо холодно, либо страшно от такой скорости. Мое сердце тоже ускоряет ход. От бега, от обязанности быть начеку, от мягкого тепла, что плещется в груди, когда Руж вжимается своей щекой в мою. Секунды больше не ускользают. Не испытываю отвращения от потерянного времени. Передо мной только узкая, как туннель, дорога, и я ее покорю. Сильнее щурю глаза. Мы успеем. Мы…       В глаз вонзается тяжелая капля. Гнида, врезалась же на всей скорости! За ней еще. Жмурюсь. Снова смотрю на дорогу. Капли продолжают меня обстреливать. Дело дрянь. Перед глазами плывет так, как не должно. Отшатываюсь назад, трясу головой и снова устремляюсь вперед. Не слышу грома. Не слышу рева собственных ботинок. Белая тишина кругом. Не слышу. Не слышу! Я должен следить. Капли множатся и множатся, мы все-таки угодили под ливень. Кажется, совсем рядом раздается эхо:       — Шедоу, замедлись!       — Чего?       — Ай! Замедлись, по мне капли бьют, очень больно! — на последних словах ее просьба переходит в жалобный крик. И точно, ей же еще больнее, чем мне. Встревоженно выдыхаю. Тягостная мысль обжигает нутро, затем меня сразу же морозит. Жуть.       — Херня, согласен. Но если прибавим еще немного, будет звуковой барьер. Он нас укроет.       — Но сначала будет звуковой удар! В прошлый раз я чуть не оглохла, нет-нет, только не это!       Она боязливо опускает уши. Я вынужденно сбавляю темп, и дождь больше не кажется вражеской атакой. Назойливая дробь еще чувствуется на лбу, но хоть не обижает напарницу. Так легче. Руж тоже улавливает облегчение и впервые поворачивает голову вперед, на дорогу. Ее дыхание соскальзывает с моего плеча, бывшее тепло умирает под ледяными каплями. Она стряхивает рукой, и с перчатки слетает арктический фонтан. Другой она тянется ближе. Понимаю, что Руж начинает соскальзывать, и слегка подбрасываю ее вверх, затем хватаю надежнее.       — Так лучше?       — Да. Спасибо.       Вспышка разрезает темное небо. Вспоминаю о нашей гонке с ливнем, которую я позорно проигрываю. Зашибись… Мы только сходим с поля на тротуар в парке, и, кажется, Руж пытается меня приободрить, но я не слышу, перестаю различать слова. Уши снова заполняет черный шум. Мелькает очередная молния, и ее сопровождает гробовая тишина, она затмевает рокот ливня, глушит удары грома, покрывает лязг металлической обуви. Тишина становится темнее.       Краем глаза вижу, как белая макушка подо мной вздрагивает. Недоуменно перевожу взгляд и по губам читаю:       — Гром.       Грохот заставляет Руж испуганно сжаться. Уже давно подозреваю, что эта аферистка боится грозы, хоть и вечно отнекивается, но меня смущает другое — я опять пропустил гром. Вздергиваю уши и в растерянности смотрю на небо. Нет, блин, я не верю! Оно по-прежнему молчит.       Проносится следующая молния и сражает высокую жертву — дерево. Оно падает заживо и вспыхивает огнем, пламя переходит на соседнюю скамейку и замирает у плитки. Два творения, результат чьих-то долгих трудов, за мгновения исчезают в костре. Скоро от них останется один пепел, и никто не узнает, скольких людей они спасли и сколько повидали. Всем плевать.

«Ты совершенное оружие…»

      Профессор? Знали ли Вы изначально, к чему меня приведет такая жизнь? Любое оружие нужно уничтожить. Насилию не место в мире надежд. Тот гизоид тоже всей душой мечтал жить счастливо, но подчинился тирании и сгорел. И я такой же — всего лишь инструмент…

«Предатель!»

      … Всего лишь инструмент, который превратит врага в прах, сровняет с землей целую цивилизацию, если будет уверен, что это ради добра. Какая чушь. Добро не выбирает тех, кто так легко ведется на вражескую ложь. А поэтому…

«Чтоб ты сдох!»

«Убийца!»

      … Поэтому все должно было закончиться там, на Черной комете, где мне и было место, как и всем мне подобным — жалким инопланетным пешкам! Всех под лазер! Сжечь, испепелить, чтоб и долбаной тени не осталось! Но за меня снова решили… Вернули туда, где я лишний. Очередная смертельная угроза.       Без меня этой планете было бы лучше.       Все верно. Не понимаю, как могу защищать этот мир, если толком его не слышу, как могу охранять покой, если тишина стала душить меня изнутри, как мне…       Миг! Неведомая сила швыряет меня влево. С трудом сохраняю баланс на мокрой земле, и только после, когда ухожу из-под давления, выпрямляюсь и убеждаюсь, что Руж тоже цела, ко мне приходит осознание. Нас только что чуть не пронзило молнией.       Руж пытается до меня докричаться, я вижу ее умоляюще-сердитый взгляд. У меня звенит в ушах. Ни слова не доходит. Пустошь. Пытаюсь понять глазами и телом, что происходит и куда двигаться. Мы на другом конце гребаного парка, но не на гребаной трассе, Руж вся промокла, я тоже, ни в одно заведение нас не пустят, — тут либо искать навес, либо рвать когти. Хер поймешь, сколько мне еще позволят так бежать. Хотя вот же отличный шанс покончить с совершенным оружием, столько молний, одна почти попала!

«Шедоу, спасай!»

      Руж? Странно, как твои слова смогли пробиться… Ты точно говоришь их сейчас? Меня пронизывает дежавю, а может, это и правда твой голос из прошлого. Все смешалось в этой безутешной голове, мысли орут хлеще любого грома. Но рефлексы говорят другое: я здесь не один, я отвечаю за твою сохранность, и я здесь не оружие.       Вспышка!       Все, хватит. Торможу. Опускаю Руж на землю, держу ее за руку, достаю изумруд. По глазам вижу, что ей не нравится моя затея. Она напрягается, бегает глазами, торгуется, тщетно у меня что-то спрашивает, ждет ответа и вглядывается в мои пустые глаза, потом жмурится от моего молчания и наконец вцепляется мне в руку с такой яростью, что мне даже не по себе.       До чего знакомое чувство… Ведь совсем недавно, или давно, как и сейчас, мы вдвоем стоим перед угрозой смерти, гизоид устраивает конец света, а Руж ко мне так же неистово липнет, приободряет и не хочет отпускать. Помню, как она держит лицо до последнего, но все-таки выдает:

«Я не хочу умирать».

      Да, она любит жизнь и хочет жить, совсем этого не скрывает. Она даже спасает мою жизнь и укрывает в «Клубе Руж». Зачем-то… Так, мысли прочь! Здесь так сверкает, что, чувствую, через пару минут не смогу вернуть ей долг. Следующей вспышкой станем мы.       — Хаос контроль!

***

      Тьма.       Красный ковер.       Кругом пляшут краски. «Клуб Руж»?       Автоматы мигают гирляндами, лживые слоты мельтешат перед глазами игроков, те забрасывают кольца и разевают рты от восторга или бешенства. Да, это точно «Клуб Руж».       Хозяйка скользит в сторону входа, накидывает на сырой костюм свое пальто, покрывает голову беретом, и воротником закрывает лицо.       С меня сбегают водопады. Мне без разницы.       Руж опять мне что-то молча говорит, закатывает глаза и, потянув меня за руку, ведет за собой. Оглядываюсь по сторонам. Давно здесь не был. Обычно здесь играют саксофоны, звякают бокалы со спиртным, щелкают и бряцают денежные машины. А сейчас звенит тишина. Руж недовольно поджимает уши. Снова иллюзия.       Поднимаемся по ступенькам наверх.       БАМ!       Руж сердито хлопает дверью. Вздрагиваю. Это первый звук, который я услышал за последние несколько минут. Мне не кажется?       — Очнулся? — слышу ее ворчливый вопрос.       — Похоже на то. Ты как?       — Лучше не бывает, разве не видно? Апчхи!       — Будь здорова. Напомни, кухня налево и…       — Хах! Вам, мужчинам, лишь бы поесть. Мы чуть не погибли, а он первым делом спрашивает, где кухня. Все вы одинаковые, совершенно нет манер…       Молча на нее смотрю: знаю, что Руж при мне редко истерит. Должна быть причина. Придется ее обсуждать, и я уверен, нам обоим эта идея не нравится. Она переводит дыхание и сдержанно продолжает:       — Налево и до конца, там увидишь. Я пошла в ванную, смою с себя этот кошмар. Хотя тебе тоже не помешает.       — Нет уж, дамы вперед.       Она летит в сторону ванной, мне приходится разуваться и влезать в пушистые гостевые тапки. Ненавижу. Такие сохнут по три часа. В этом позоре шлепаю на кухню, снимаю вымокшие перчатки, выжимаю их и кладу на подоконник. Выглядят они убито, конечно. Открываю шкафчики в надежде найти запасные перчатки. Надо же, какие-то есть. Блин, на меня они не налезают. Даже не думал, какие у Руж маленькие руки. Хотя она вроде ювелир со стажем… Ладно, хер с этими перчатками, не чужие люди.       Так, чайник, чайник, чайник… Вот он.       Беру этого прозрачного толстяка и включаю кран. Здесь вода не кажется такой противной или зловещей, как из подлых туч. Вода тихо бежит, и я ее… Слышу?..       Да, я слышу. Ну точно слышу. И как вода течет здесь, и как она плещется в ванной, и как Руж напевает знакомую песню, что-то про полеты и свободу. Странно. Нет, это кажется воспоминанием. Как же странно. Что со мной творится…       Ставлю чайник на плиту, щелкаю рычажок, и конфорка шипит огнем. Напоминает, как шипит костер на берегу океана, и мы пережидаем ночь, и Руж делится своей мечтой найти сокровища. Потом учит меня слушать прибой, прислоняет к моему уху большую ракушку, и вскоре засыпает. А у меня ни в одном глазу. И на следующее утро ведь достает со дна целый сундук, и летает в небе туда-сюда, как стрела, и втюхивает мне золото, а мне оно нахрен не нужно. Интересно теперь, где та ракушка.       Память играет со мной злую шутку. Я обещал оставить прошлое позади, но эпизоды никак не стираются, а, наоборот, замещают настоящее. Недостаточно отказаться. Недостаточно забыть. Любая мелочь может напомнить о пережитых кошмарах и привязать меня к тем дням, и вот я снова теряю связь с реальностью, и в ушах звенит черный шум.

«Дорогой мой, ты просто интроверт и много рефлексируешь. Не перебарщивай с этим, а то вот-вот утонешь в своих раздумьях! А на дне ничего не слышно».

      Руж сказала мне это до того, как я начал глохнуть. И снова была права. Бестия. После такого начнешь верить в женскую интуицию. Но она же, блин, права, и она всегда знает, что сказать. Только мне от этого не легче: я без понятия, как вернуть слух. Спросить у нее совета… Она наверняка подскажет. Нет, мне не позволит гордость.       Чайник вскипает и обжигает мне руку. Чтоб его!.. Сам виноват, отвлекся, такие чайники всегда свистят, как южный ветер. Ищу коробку с чаем. Потом заглядываю в холодильник, надеюсь найти там что-то кислое. Сплошная трава. Ага, Руж опять на диете, вот почему она ходит нервная. Может, в морозилке будет настоящая еда? Так, полуфабрикаты, морские обитатели, и мороженая клюква. Клюква сойдет.       Добавить ее в чай, что ли? Все равно делать нечего. Как там меня учили… Толочь. Или тереть. Нихера не помню. Но хоть ледяное прикосновение успокаивает ожог. И с каких это пор я позитивно мыслю…       — О, так ты не за едой сюда собрался? М-м-м, как вкусно пахнет чай!       Оборачиваюсь. Она, как обычно, подкралась сзади без единого звука, одним словом шпионка. На ней пушистый халат под стать моим тапкам, из-под него чувствуется запах лаванды, такой ироничный после сегодняшней прогулки.       — Что это? — она с любопытством смотрит на красные ягоды. — Клюква?       — Да. Решил, что не будет лишней. Не нравится, как ты чихаешь.       — А мне не нравится, как ты, весь грязный, стоишь у плиты!       Она вылетает так же быстро, как и появилась. Неужели обижается? Взрывная женщина, честное слово. Не проходит и минуты, а она снова рядом, теперь с полотенцем и расческой, которые протягивает мне.       — Не сейчас, я занят.       — Шедоу, я не гоню тебя в ванную. Вытрись хотя бы.       — Обойдемся без этого. Я устал. Сядь посиди, скоро чай будет готов.       — Хм! Надо же, как раскомандовался в моем доме. Иди-ка сюда!       Не успеваю возразить, как она взмывает в воздух и закрывает мне лицо полотенцем. Махровая ткань прохаживается по векам, лбу, ушам, спускается к плечам, разглаживает каждый уставший кусочек и устремляется к иглам. Честно, даже сопротивляться не хочу.       Руж меньше гладит и больше ерошит иглы, но, чего скрывать, от этого не менее приятно. Потом она меняет оружие и берет расческу, и настает лучшая часть — прическа начинает слушаться. Мне самому приходится вечно ее поправлять. Близится конец. Она довольно улыбается и зачем-то почесывает мне щеку, и только тогда я обращаю внимание на ее перчатки. Чистые, домашние, как и должно быть. Я тут один свечу руками, нудист хренов.       — С чего такая забота? — вдруг у нее спрашиваю и сам удивляюсь вырвавшимся словам.       — Тебе тот же вопрос, — она подмигивает и кладет расческу рядом с моими допотопными перчатками. Просто прекрасно. — Не помню, чтобы ты фанател от чая.       — Я и не фанатею. Тебе делаю, чтобы согрелась.       — Но я же не заказывала.       — А будешь?       — Буду.       Она присаживается за стол и расправляет халат, я кое-как разбираюсь с клюквой и вливаю жижу в кипящее месиво. Ягодный аромат наполняет комнату, чайник поднимается с плиты и с моей подачи разливает чай по кружкам. Те отправляются за стол, но в последний момент меня одергивает назад, и я впервые за вечер, очевидно, выдаю свое напряжение. Руж тоже его замечает:       — Знаешь, я была во многих ресторанах, и там под «голым поваром» подразумевали другое. Но твой вариант мне тоже нравится.       Напарница не скрывает улыбки, а я от замешательства готов исчезнуть в хаос-контроле. Выдавливаю ей в ответ:       — Другого выбора у меня не было. Твои перчатки мне малы.       — Не бери в голову, после сегодняшнего безумия можно и не такое. Я тоже хороша, наговорила тебе столько всего, аж самой стыдно.       — Что?       — Что?       Мне нечего ответить, жду подробностей от нее. Руж улавливает, как я обратил к ней тишину, и медленно глотает чай. Поерзав на стуле, она нехотя продолжает:       — Ну, тогда, во время грозы. Ты же понял, что я не всерьез, да?       — Ты о чем?       — Не притворяйся, что не слышал. Давай это опустим.       Она странно розовеет. Либо простуда берет свое, либо она действительно наговорила мне какой-то херни. Вовремя же у меня пропал слух. Зашибись. Если спрошу у нее повторно, она поймет, что у меня снова беды с башкой. Мне это не надо. Не сегодня. Не после того сумасшествия.       Сверкает, и Руж недовольно дергает ушами. Я не шевелюсь ни на миллиметр. Реагирую только когда она размахивается и с гневом опускает кружку на стол. Волна вибрации доходит до моего чая.       — Проклятый гром, сколько можно! Не представляю, как сегодня буду спать.       — Могу одолжить беруши.       — Беруши? — она с неподдельным удивлением вскидывает бровь. — С каких это пор у тебя есть беруши?       — Так ты мне их сама подарила. Черные такие, с зелеными молниями.       — Шедоу, это наушники.       Она недоуменно хлопает ресницами, и, когда я ничего не возражаю в ответ, закрывает губы рукой и начинает смеяться. Вижу, как подпрыгивает ее грудь и покачиваются крылья. Смеха не слышу, давно его запомнил. Но сегодня, после ее испуганных взглядов, хотел бы услышать по новой и заменить воспоминание.       — Я же тебе их подарила, чтобы ты слушал музыку. У меня ощущение, что в современных песнях ты вообще не разбираешься.       — Мне не надо.       — Как же? — она выдыхает и показывает такую обиду, будто ее это лично касается. — Ты бы смог лучше понять этот мир, настоящий мир, и хоть чуточку ему открыться.       — Делать мне нечего, — понимаю, что в голосе нарастает напряжение, которое тяжело сдержать, тяжело до жути. Руж подбирается слишком близко к тому, что я чувствую.       — Так и будешь ходить, словно у тебя в голове заела пластинка пятидесятилетней давности?       — Тихо!       Не сдерживаюсь. Хлопаю ладонью по столу. Руж подскакивает от испуга. Вспыхивает молния, и я рефлекторно отворачиваюсь к окну. Когда поворачиваюсь обратно, понимаю, что союзница смотрит на меня не отрываясь и волнуется. Так же, как волновалась тогда. Кретин…

«Что с тобой?»

      Что со мной… Только притворяюсь, что не знаю. Все симптомы налицо. У меня и вправду заела пластинка, пластинка, где меня создают, изгоняют, проклинают, умоляют, ненавидят, утешают, покидают, желают смерти, словом — дарят опыт, который я не смогу забыть. Я и не должен забывать. Не прощу себе, если забуду. Все это было не зря, это и есть моя жизнь, судьба, и я знаю, знаю, знаю, блин, что не могу из нее выбраться. Таков я. Истинный я. И попытки забыться оборачиваются мне тишиной, черным шумом, сквозь который, как молнии, прорезаются чьи-то давно ушедшие слова. Меня столько раз спрашивали, что со мной происходит, но я всегда молчал. Делал вид, что сильнее этого. Но все повторялось. Меня спрашивали об этом столько раз, и я обманывался столько раз, что это превратилось в воспоминания.       — Что с тобой?       Мне кажется, я снова слышу. Может, это мой последний шанс.       — Шедоу, да что с тобой?       Руж кладет руку на мою, не верю своим глазам. Эта женщина не стесняется ничего во всем мире. Она придвигается ближе и сцепляет пальцы в замке. Закрываю глаза и ощущаю что-то знакомое: среди разрушенной базы Руж так же смыкает наши с Омегой руки, и моя жизнь меняется навсегда. Еще раз. Заново. Я чувствую эту силу, способную меня изменить, она рядом со мной. Аргх, будь что будет. Выдыхаю и еле как собираюсь со словами.       — Похоже, что у меня проблемы. Я не слышу, что происходит вокруг.       — Как это… Подожди… — на мучительно долгие секунды она застывает с задумчивым видом. Сомневаюсь, что она сможет понять. Руж всегда слышит мир до мелочей. — Есть какой-то барьер?       — Да. Как ты говорила. Про пластинку. Заело.       — И ты слышишь только голоса из прошлого. Верно?       Мои сомнения разбиваются вдребезги. Не понимаю, как ей это удается, с ней же в жизни такого не случалось и не случится никогда, но она меня понимает. Дышать становится труднее, сжимаю руку сильнее. Хоть бы она не отпустила и поговорила со мной до конца — это все, что мне, блин, сейчас нужно.       — Да, — едва нахожу силы, чтобы ответить. Никогда не чувствовал себя таким подавленным, даже когда шатался на ногах после боя. Теперешняя боль гложет в три раза сильнее. Полнейший звездец.       — Давай это будет нашим секретом. Скажи честно, ты думаешь о боли, которая ждет тебя впереди?       — Думаю. Еще как думаю. И меня не покидает чувство, что вся эта боль будет зря.       — Возможно. Люди никогда не оценят тебя по достоинству, они мало что понимают. Но мир, Шедоу…       Союзница замолкает. Мне становится хуже оттого, что втянул ее в свое расстройство. Ясно вижу, как у нее опускаются крылья и сдвигаются брови с каждой минутой, что продолжается наш разговор. Она глотает чай, мотает головой, и губы размыкаются снова:       — Но мир так сложен и противоречив, что еще может тебя удивить. Твоя жизнь значит больше, чем долг и все те кровавые эпизоды. Ты знаешь, я сама из преступниц: не стану говорить, как все вокруг замечательно и справедливо. Нет. Лжи и боли много, нас то и дело ломают. Но стать их заложником — значит впасть в еще больший обман.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Ты заслуживаешь добра, как никто другой. У тебя впереди целая жизнь, чтобы услышать хорошее.       — Я пытался начать заново и отбросить прошлое. Бесполезно.       — Знаю.       Она любезно мне улыбается. Внутри досадно тянет и в горле жжет от правдивой мысли, что я ее недостоин. Только бы она продолжала, и, надеюсь, всей душой надеюсь, у меня осталось бы воспоминание, наполненное моим мучением и ее вкрадчивым, как никогда, голосом. Ловлю ее следующее эхо:       — Прошлое уже стало частью тебя, оно никогда не отстанет. Но настоящее — такая же равноправная часть тебя. Ты совершенная форма жизни, Шедоу, и ты продолжаешь жить, встречая каждый новый день. Разве не так?       — Даже если так… И я бы дал шанс настоящему… Что с того? Скажи мне, Руж, что такого ты слышишь в этом мире, что хочешь в него вникать снова и снова?       — Да хотя бы сегодняшний гром! Да, я его терпеть не могу, но среди тех ужасных залпов, пока ты меня нес, я смогла расслышать твое сердце. Я устроена иначе, чем ты, и вряд ли мои рассказы о пении цветов и колыбели самоцветов смогут всколыхнуть в тебе хоть что-то.       Хмыкаю. Было опрометчиво так ставить вопрос, я никогда не смогу услышать звуки ее образом. Между нами страшная пропасть, которую я и создал, наполнив черной тишиной, но сейчас ко мне вернулось осознание, что кругом, как в бездне, так и в бушующем небе, и в космосе, есть путеводные звезды. А мне давно пора выбираться.       — Руж, не пойми неправильно. Я не мастер подбирать слова, и все-таки прошу тебя как подругу. Скажи, что понравилось бы такому глухому, как я.       — На самом деле у тебя чуткий слух, но ты направляешь его на других. Давно подозреваю, что тебе куда важнее судьбы посторонних людей, чем твоя собственная. Дурачок. Поэтому есть одна вещь, которую я хотела, чтобы ты услышал в сегодняшней грозе.       — Можешь ее повторить?       — Конечно…

«Ты мой герой».

      Меня ударяет волной озарения, ведь наконец нахожу слова, которые не смог прочесть тогда по губам. И которые Руж мне говорила уже много раз, но они отлетали от ушей рикошетом, я не раз с ними спорил и нарочно глушил. Дебил. Теперь я слышу. Сейчас я слышу, и эти слова такие громкие, живые, они настоящие, они и есть настоящее, наконец понимаю, что мне старались сказать. Пульс колотится и стучит в ушах, глаза механически устремляются к ней, пытаются найти подвох или малейший признак лжи, но тщетно. Охренеть, неужели она сказала мне правду.       Сверкает. Ревет оглушительный гром, и мы наконец вздрагиваем оба. Не ожидал, что когда-нибудь буду радоваться гнусной погоде, но жизни плевать, чего я там ожидаю. Вещи быстро меняются. Здесь молнии нас не достанут, мы в безопасности, мы не в гребаном лавандовом поле и не в затопленном парке, и мне не надо гнаться за послеобразом прошлых слов. Я могу спросить в настоящем, и я спрашиваю:       — Ты правда так думаешь?       — Да. Ты же спас мне жизнь.       — Ты серьезно?       — Что за сомнения! Аж оскорбительно! Мне незачем тебе лгать, и ты должен об этом знать, — Руж опускает уши и делает вид, что обижается, но я вижу задор в ее взгляде.       — Нет, ты же говорила про что-то несерьезное. Я не понимаю. Это другое?       — Другое.       — А что?       — Не скажу. И вообще, у меня чай закончился, — она выпускает мою руку и приподнимается со стула, я же хватаюсь за ускользающие секунды и ее останавливаю.       — Стой, не уходи. Сам тебе налью.       Происходит то, чего я не мог предвидеть после гонки с ливнем. Ноги несут меня к плите с подозрительной легкостью. Дело в дурацких тапках? Не знаю. Но внутри становится действительно легче, будто мне поставили любимую песню, которая уносит на небо и наполняет душу небесно-голубым светом. Так будет не всегда. Я уверен. Ничто не вечно. Еще не раз вернусь к прошлому и заново его осмыслю, краски еще сгустятся, но я буду готов услышать то, что мне скажут соратники. Оно того стоит.       Ставлю кружку на стол и замечаю, как интересно она звенит. Слышу в ответ:       — Спасибо. Чай чудесный.       — Тебе тоже спасибо.       — За что? Тебе стало лучше?       — Немного.       — Ах, какая я умничка! И это лишь малая ча-а-а… Апчхи!       — Не болей, лучше оденься во что-то теплое. Я же не зря тебя спасал.       Раздается свежий смех, который моя память никогда не подменит серой копией. Дождь стихает и меньше ворчит. Перчатки постепенно высыхают. Чай остывает. Вскоре я иду к себе домой и смотрю на ночное небо. Еще один день придет навстречу. Черный мрак неба уступит янтарному свету, городом будет править всевозможный шум.       И я готов к этому.