ikigai

У него в дрожащих пальцах серебристая пластинка с белыми таблетками, которые стоят дорого, но толку от них едва ли не ноль. Гребанные антидепрессанты. После них всегда ощущение, будто овощ, и ничего кроме как спать не хочется. В первые два месяца Кенма нехило так убавил в весе из-за этого, потому что не хотелось еду ни видеть, ни чувствовать её запах. Когда же его состочние улучшилось, то пил он их только когда были срывы. А срывы были... регулярными. Каждые две недели, будто бы по какому графику, его накрывало волной ненависти: ко всему, ко всем, к себе. Всепоглощающая и всеуничтожающая. Она не оставляла после себя ничего, кроме как чертовой жалости к своему существу. Кенма сжимался в комок на разворошенной постели, комкал простыни и изредка находил силы на слезы. Тогда после приема волшебной таблеточки он становился пустым, словно стиралось его кривое и размытое, истерзанное им самим "я". Он не мог даже плакать или элементарно заснуть, теряя смысл всему. В такие дни антидеприссанты были словно чем-то парализирующим его агрессию, которая всегда росла вместе с ненавистью, а после затмевала здравый ум и он разносил комнату и срывался на мать или сестру. Но они не могли парализировать и его мысли, которые въедались в мозг, в кожу, в сердце. Они, мысли, у него в венах вместо крови, а в них - ненавистьненавистьненависть. Кенма боялся. Себя, своих мыслей и того, насколько сильно он устал. Он боялся, что окажется слишком слаб, чтобы продолжать бороться. Каждый раз спасательным кругом становился Куроо. Он был сыном их соседей, когда они только переехали сюда еще полной счастливой семьей девять лет назад. Он был старше на год, слишком громкий и активный, приходил каждый день с самого утра и тащил сонного недовольного Кенму на площадку к своим друзьям. Козуме был искренне удивлен, познакомившись с Бокуто, потому что, казалось, человека громче Куроо он за свои восемь лет не встречал, но мальчик с торчащими вверх белыми волосами тут уж обошел своего лучшего друга. Кенма нашел свою родственную душу в Хинате, рыжеволосом неусидчивом мальчишке, тоже слишком активным для него, но ведь для Кенмы и черепаха будет поактивней него. С Хинатой они неожиданно для всех хорошо сдружились, найдя общий язык и много тем для разговоров. Поэтому, когда Куроо заходил за ним, он уже охотно собирался и шел с ним на детскую площадку. Со временем их компания стала больше, а когда ребятам стукнуло по шестнадцать - что-то, кажется, пошло не так. Хината уехал в столицу, потому что его отцу-журналисту предложили там хорошую выгодную работу, которая гарантировала неплохой карьерный рост, у него много забот в новой школе, а ещё он записался в волейбольный клуб, поэтому времени у него не очень много, чтобы слишком часто созваниватся или переписыватся. Бокуто тоже уехал в Токио, поступил в хороший университет и начал встречатся с парнем с педагогического, он тоже был занят, но каждую пятницу скидывал в чат несколько фото из его повседневной рутины и иногда на них мелькал брюнет в очках, Акааши, он же парень Бокуто. Куроо тоже поступил в колледж, тоже уехал. Но он был всё же ближе, чем Токио, снимал квартиру в соседнем городке и приезжал на выходные каждые две недели. Кенма боялся звонить Хинате, чтобы не отвлечь его на уроках или тренировках, переживал, что приходя домой, тот уставший и хочет отдохнуть от всех и всего, поэтому первым писал лишь в необходимых случаях. С Бокуто же он общался немного меньше, да и нагружать того было бы слишком эгоистично со стороны Кенмы. Но Куроо он почему-то писал и звонил каждый день. Он не беспокоился о том, что, может быть, отвлекает его на парах, что тот, придя домой, тоже хочет отдохнуть и вдремнуть с часок, что у него экзамены или, кто знает, девушки. Куроо всегда брал трубку. Даже когда два часа ночи, он хрипит сонно по ту сторону вопрос "Что случилось?" и не злится, когда Кенма говорит, что просто не может уснуть и хочет немного поговорить. Куроо слал ему забавные селфи, где он корчит рожицы на фоне каких-то кафе или магазинчиков, фотографировал ему котов, утром звонил по видеосвязи и в срочном порядке просил помочь выбрать между желтой толстовкой и черной водолазкой. Кенма морщился, отвечая, что лучше толстовку, и они оба знали, что водолазка на теле Тетсуро смотрится лучше. Когда ушел отец - закончились ссоры и домашнее насилие. Началось всё ещё года два назад, но дальше ссор и чрезмерного употребления алкоголя не заходило, но полгода назад отец поднял руку на мать. Когда Кенма бросился защищать её, она его остановила и сказала, что сначала нужно уложить его спать, а когда проспиться - они поговорят. Ещё тогда она хотела уйти, подать на развод и уехать с детьми к родителям в родное Киото. Но на утро отец на коленях умолял о прощении и клялся в любви. Чтобы через неделю это повторилось. Что удержало мать во второй раз - он правда не знает. Потом отец ударил Кенму, когда он пытался успокоить его, закрыв собой маму. Тогда были выходные и был дома Куроо, который пришел очень неожиданно, услышав ругань и крики у соседей, и подрался с главой семьи Козуме. Куроо уехал следующим вечером, а отец ушел через три дня. Тогда Кенма понял, что устал. У него нет никого и ничего. Мать с головой ушла в работу, и на контакт не шла совсем, как бы он не пытался поговорить с ней, а сестре всего лишь двенадцать, у неё свои девчачьи заботы с подружками, и он искреннне рад тому, что хотя бы у неё все хорошо. Кенма чувствовал себя ещё хуже, спуская деньги в магазинчиках на всякие красивые мелочи подобно наклеечкам, заколочкам, фигуркам, брелкам или прочей чуши, складируя их в ящик стола у себя в комнате. Он пытался этим заполнить пустоту в груди. Там пуля навылет. Нет, скорее, ракета. Он - пустое брошенное полуразрушенное многоэтажное здание с огромной дырой посередине. Всё, что он мог, это звонить Куроо и задыхатся ему в трубку. А Куроо приезжал чаще. Куроо подарил ему плюшевого белого медведя, и Кенма спал в обнимку с ним. Куроо не любил все эти его таблетки, одержимость ими, и до безумия ненавидел то, как он их называл. А Кенма обзывал антидеприссанты вместосигаретками. Тетсуро, сжимая челюсти, глотал едкий дым, и совсем не хотел слушать о схожести их зависимостей, потому что не видел её. Когда писал Хината, скомкано рассказывая о своих повседневных делах в Токио, и всегда объязательно спрашивал в порядке ли друг, Кенма, не держа в голове никаких и намеков на сомнения, отвечал, что всё хорошо. Он врал и не чувствовал за это вины, потому что если бы он загрузил своими проблемами Шоё, то тогда вместосигаретки заканчивались бы быстрее. В какой-то момент Кенма поймал себя в реальности. Он гулял по аллее неподалеку от дома, разговаривал по телефону с Куроо, выслушивал его жалобы на ужасных преподов, вслушивался, когда тот чиркал в очередной раз зажигалкой и делал затяжку. Козуме промёрз, а на его плечах тонкая рубашка сестры в коричнево-белую клетку. Гудящие подобно рою пчел мысли стихли, когда мимо прошел мужчина, оставив за собой стойкий аромат довольно-таки резкого одеколона. И Кенма подумал, что одеколон у Куроо пахнет похоже, но всё же намного приятнее и роднее. Кенма подумал о том, что соскучился по Куроо, а тот не приезжает уже третью неделю из-за зачетов и завалов. Но трубку все равно берет в любое время суток. Фонарь на столбе мигает и искрит и запах на улице стоит едва уловимой гари. Кенма его сверлит взглядом и через минуту фонарь перестает мигать вовсе. Козуме делает глубокий вздох и действительно скучает по Куроо.