✶
28 июля 2024 г., 07:57
Когда короля бесцеремонно вытаскивают из драконьего логова – его брат под одну руку, а Коль под другую, – он обнаруживает, что полностью поглощен мыслями о том, что почувствовал, когда каменный пол впервые начал уходить у него из-под ног. Это был первый признак беды, думает он. Возможно, снизу доносился звук, но он был неотличим от рева и грохота аплодисментов. Аплодисменты, которые впервые предназначались исключительно ему. А затем раздался совершенно другой рев, другой грохот и крики его людей, которые до сих пор режут его мозг, как множество ножей.
Он не ожидал, что его это будет волновать. Его народ. Но на несколько восхитительных мгновений он был их, а они были его, полностью. Они любили его. И при всей их забавной простоте, шаркающих и извивающихся по городу, как безумные маленькие насекомые его сумасшедшей женушки, это тоже заставило его полюбить их. Ему показалось, что яркий золотистый свет поднимается по задней стенке горла, наполняя голову чем-то теплым, приятным и вызывающим полное привыкание.
На несколько восхитительных мгновений он понял: вот как может чувствовать себя Король.
Но теперь этот золотой свет канул обратно в черную яму его живота и превратился в лед. Корона Завоевателя сползает с его лба, Черное Пламя безвольно свисает с его запястья, когда его утаскивают люди, которые, как он знает, намного сильнее его.
Король не сражается. Не для долгого путешествия по замку, сражаясь против потока стражников, устремляющихся к яме. (Нет смысла, думает он, К этому времени она будет на полпути к Дрифтмарку). Он не сопротивляется, когда брат вырывает его из хватки Коля и швыряет в его покои. Он не сражался двадцать лет и не собирается начинать сейчас.
Эймонд, со своей стороны, рад отсутствию драки. С Эймонда хватит. Ему до смерти надоел его дрожащий брат-расточитель, это жалкое подобие правителя, столь несправедливо навязшего королевству.
— Оставайся в коридоре, Коль. — Раздается его ровная команда, взгляд по-прежнему прикован к брату. — Что бы ты ни услышал.
С коротким поклоном и словами «Да, мой принц» он уходит, закрывая за собой дверь.
Даже сейчас, коронованный и все еще цепляющийся за клинок Завоевателя, Эйгон борется с тяжелым графином вина. Трясущимися руками он наливает его прямо в рот, и по подбородку стекают алые ручейки. Липкий и приторно-сладкий.
Хотя они и не знают этого, братья разделяют единственную мысль: Бесполезный Эйгон. Никчемный Эйгон. Стыд и позор, все это складывается в нем.
Эйгон, второй своего имени, который, несомненно, станет причиной смерти его брата.
Безжалостный Эймонд наблюдает за ним в течение одного удара сердца, затем двух, затем трех. Все это время его ярость выходит за пределы его безупречного самообладания. Он видит, как голова его брата опускается, безвольно свисая между поникшими плечами. Его трясет.
Эйгон издает единственный тихий всхлип.
Внутреннее отвращение поднимается, как желчь, в горле, когда годами сдерживаемый яд внезапно выходит на поверхность. Напряженная тишина сменяется вспышкой сверкающих зубов, и Эймонд набирает полную грудь воздуха, чтобы вдохнуть огонь.
— Ты безмозглый идиот!
Эйгон упреждающе морщится, ожидая удара по лицу, которые он получает от своей матери и дедушки. Вместо этого Эймонд выбрасывает древний клинок из руки, со свистом отправляя его через всю комнату, где он вонзается в деревянный стол. Вскоре следует корона завоевателя, которая громко ударяется о каменную стену, прежде чем откатиться в сторону. И в мгновение ока Эймонд прижимает короля к стене за горло.
Эйгон оказывает беглое сопротивление.
— Что я должен был сделать? — скулит он, бесполезно вырываясь из рук своего брата. — Сразить ее сам? Я был–
Эймонд сильно трясет его, бросаясь вперед, чтобы их носы оказались на расстоянии волоска друг от друга.
— Что угодно. Я бы заставил тебя сделать что угодно, но не прятаться за юбкой нашей матери. После всего, что тебе досталось, все...
— Я не хочу этого!
— Да, и теперь все семь королевств знают это.
Эйгон пытается вывернуться и сползти по стене. Будь проклят этот глаз, интенсивность взгляда его брата невыносима. Но Эймонд держится крепко, прижимая тыльную сторону ладони под челюсть Эйгона, впиваясь ногтями в его щеки.
— Самоликвидируйся, если хочешь, — ядовито шепчет он. — Выбросись из окна, скорми себя драконам, утони в своих чашках, мне все равно. Что бы ты ни выбрал избавь нашу семью от своего гротеска.
С какой-то болезненной улыбкой Эйгон шипит:
— Тебе придется убить меня самому.
— И быть заклейменным за это как Цареубийца? — Тонкие губы кривятся в усмешке, один фиалковый глаз скользит по лицу его брата. — Да, тебе бы это понравилось, не так ли?
Король реагирует ужасно, плюет Эймонду в лицо, точно так же, как он сделал, когда они задержали его на улице всего несколько часов назад. Эймонд вздрагивает от легкой, редкой трещинки в ледяном фасаде своего самообладания. Его усмешка становится глубже от ярости и отвращения.
— Отвратительная свинья. — Рыча и сердито взмахивая волосами, он ставит своего старшего брата на колени.
Эйгон обхватывает запястье Эймонда, все еще пытаясь оторвать его от своего горла.
— Нет, ты не можешь так со мной обращаться! Ты не можешь, я твой Король!
Фатальная ошибка. Слово застревает у него в горле, как осколок стекла, зазубренный, болезненный и неуместный. Эйгон стыдливо закрывает глаза, готовясь к тому, что, как он знает, неминуемо произойдет. И хотя Эймонду может показаться, что он уклоняется от приближающегося удара, на самом деле это гораздо ближе к тому, чтобы подставиться под него. Подчинение.
Рука не поднимается. Скорее, что-то гораздо более болезненное.
— О, но вы никогда не просили об этом, ваша светлость! — насмехается Эймонд, вырывая графин с вином из рук брата. — У тебя на губах уже есть все, о чем ты когда-либо мечтал!
Гибкие костлявые кончики пальцев впиваются в щеки Эйгона, разжимая его зубы, и у него есть всего мгновение, чтобы подготовиться, прежде чем Эймонд выплескивает вино ему в рот. Он задыхается, в горле першит. Слезы ярости и стыда смешиваются с напитком, который брызгает ему на лицо, впитываясь в одежду.
— Избалованный! — Эймонд бешено ревет, отшвыривая графин. Он разбивается о какую-то дальнюю стену, рассыпая осколки хрусталя по каменному полу. Никогда еще Эймонд не проявлял такой жестокости по отношению к своему брату. Желание сделать это грызло изнутри, как монстр, свернувшийся калачиком в своей грудной клетке, да. Но из-за необходимости отличаться от Эйгона, оставаться лучшим выбором любой ценой, он позволил этому монстру ждать и голодать. Он не увидел бы, как он опускается, как многие, превращаясь во что-то бесполезное, дегенеративное и забытое. Второй сын, и не более. Эймонд ждал, а монстр отскребал от него кусочек за кусочком, пока он сам не превратился в пустую и голодную тварь.
Но в тот момент, когда Мелеис прорвалась сквозь пол драконьего логова, Эймонд понял: сила не может быть дана так, как это видела бы его мать. Она не может быть дана кровью или золотом; ее нельзя передать с помощью ворона. Сила – это то, что высечено из драконьего огня. Власть принадлежит победителям – тем, у кого есть воля протянуть руку и захватить ее.
Теперь в испуганных, покрасневших глазах своего брата Эймонд видит своих племянников. Он видит блеск лезвия, высоко поднятый в гневе камень. Он видит каждого мейстера, который осыпал его пустыми похвалами за ученость и благочестие, каждого рыцаря, который говорил о турнирах, когда он хотел войны.
Эйгон остается кашлять и брызгать слюной.
— Ты не можешь так со мной обращаться! — хрипит он, горло все еще горит. — Я позову Коля!
— Конечно, ты это сделаешь. А еще позови маму. Возможно, она сможет прийти и снова защитить тебя.
Эйгон может издать только сдавленный стон. Он чувствует, как жар от вина начинает разливаться у него внутри, подкрадываясь к голове. Слишком много всего сразу, смутно думает он, слишком много всего, слишком много меня.
— Я все еще твой старший брат!
— Боги были бы мудрее, родись ты девушкой.
Шум, который издает Эйгон, тонкий и жалкий, стыд ярким пламенем разгорается на его щеках.
— Но... — Эймонд обнажает кинжал. — Как говорят, Таргариены ближе к богам, чем к людям, возможно, я исправлю их ошибку.
— Нет!
Король морщится, подтягивая колени к груди, но Эймонд быстрее и сильнее. Он бросается, рыча, и вонзает клинок между ног своего брата. Он не хотел этого делать, не совсем. Он просто хочет напугать его. Услышать его крик. Но когда тыльная сторона его ладони натыкается на что-то теплое и твердое, он замирает.
Эймонду требуется мгновение, чтобы понять. Он ослабляет хватку, надавливая сильнее. И тогда правда о том, что он обнаружил, овладевает им, и он отшатывается, как будто обжегся. Он вскакивает на ноги, все еще замахиваясь кинжалом на своего брата.
Стыд и отвращение к себе закипают в горле Эйгона.
— Что, черт возьми, с тобой не так? — бормочет Эймонд, свысока глядя на своего брата.
Наконец освободившись от мертвой хватки Эймонда, Эйгон массирует рукой шею. Он тяжело сглатывает, откидывая голову на каменную стену.
— Скажи мне, что любишь меня, — умоляет он, затаив дыхание. — Это все, чего я когда-либо хотел от любого из вас.
— Шлюха – слишком слишком мягкое слово для того, кто ты есть.
Он стонет, кладет руку между ног и сжимает колени вместе.
— Эймонд, не надо.
— Ты животное. — Он убирает кинжал в ножны, плюет на существо, свернувшееся у его ног, и вылетает из комнаты.
***
Наступает вечер, а вместе с ним и извращенное зрелище пира в честь коронации Эйгона. Эймонд был уверен, что его мать и дед увидели бы, что это нужно отложить, но, будучи рабами внешнего вида, они продолжали вести себя так, как будто ничего не произошло. Эйгон сидит на железном троне в центре длинного стола, который они принесли по этому случаю. Эймонд сидит несколькими местами справа от него, между своей матерью и Хелейной. Здесь нет простолюдинов, только знать. Даже с учетом ожидания эксклюзивности, явка невелика. Не многие смогли бы совершить путешествие в Королевскую Гавань за такой короткий срок. На первый взгляд может показаться, что король не замечает и не обращает внимания на то что, тронный зал заполнен лишь наполовину. Он пьет и смеется, приветствуя всех, кто подходит к нему за благословением. Он даже сжимает руку своей жены, лежащую на столе. Но глаз Эймонда действительно очень наметан, и, пока вокруг продолжается веселье, его внимание сосредоточено исключительно на Эйгоне. Проведя всю жизнь в его тени, он научился видеть то, чего не видит никто другой. Например, то, как еда Эйгона остается нетронутой, когда он перекладывает ее с края на край своей тарелки. Скорость, с которой наполняется его бокал. Боль, которую выдают его глаза, даже когда он улыбается. Под безупречной маской самообладания мысли Эймонда бурлят огнем. Он хочет разорвать своего брата на части. Он думает о том, как будет дышать огнем, как вонзит ногти в мягкую кожу его живота, как вскроет его грудную клетку и раздвинет ребра. Он думает о том, чтобы вырвать язык Эйгона зубами и проглотить его целиком. Он видит себя на месте своего брата – коронованным и восседающим на железном троне, опьяненным не галлонами красного вина, а властью. Возможно, Эйгон мог бы стать его виночерпием. Он держал бы его на цепи, постоянно стоящим на коленях. Черт. Ему приходится сдвинуть переднюю часть камзола на колени, чтобы скрыть то, что быстро становится очевидным. Он знает, что это не должно волновать его так, как сейчас. Это не должно заставлять кровь приливать к горлу и пульсировать, вызывая отвлекающую боль. Но потом он думает о том, как вонзил этот нож Эйгону между ног, чувствуя, каким жестоким это сделало его, зная, что это означает, что он может владеть им, и… Те несколько раз, когда Эйгон смотрит в сторону своего брата, это похоже на рыцарский турнир. Кто моргнет, кто первым отведет взгляд? К несчастью для короля, Эймонд никогда не проигрывает. Каждый раз этот пронзительный аметистовый взгляд доказывает слишком многое. Эймонду нравится дискомфорт своего брата – то, как он сглатывает, отводя взгляд. Что ему не нравится, так это искорка, появляющаяся в глазах Эйгона при каждом из этих бессловесных взаимодействий. Раз или два Хелейна протягивает руку, чтобы призрачно провести кончиком пальца по тыльной стороне ладони Эймонда. Милая, красивая, безумная Хелейна – большая жертва дегенерации Эйегона, чем кто-либо другой в королевстве. Каким-то образом он знает, что она может читать его мысли. Эймонд едва может это вынести. Он наблюдает за своим братом, ожидая, пока догорят свечи, и в тот момент, когда его мать отвлекается, он делает шаг, чтобы сбежать с этого напряженного представления. Хелена хватает его за руку. — Но ты будешь плакать кровью, — шепчет она, глядя на него своими оленьими глазами. Он проводит костяшками пальцев по ее щеке. — Все будет хорошо, милая. — Этого не будет. Эймонд мало что может сделать, кроме как поцеловать ее в висок, прежде чем выскользнуть из-за длинного стола. Он почти освобождается к тому времени, как Эйгон догоняет его, подбегая сзади по пустому коридору из тронного зала. — Эймонд! — зовет он, в его голосе слышится неподдельное разочарование. Эймонд спокойно поворачивается, скромно сцепив руки за спиной. — Ваша светлость. — Он отвешивает поклон, только потому, что по бокам от его брата небольшая группа Белых плащей. — Куда ты направляешься? — спрашивает он, вино размывает границы его согласных. — Я думал удалиться в свои, ваша светлость. В конце концов, это ваш праздник. — Я не давал тебе разрешения. Эймонд напрягается. — Это так необходимо, ваша светлость? — Да. — Серьезное выражение лица Эйгона сохраняется всего несколько мгновений, прежде чем он разражается хихиканьем, положив руки на колени. Пьяный дурак. Эймонд с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Ваша светлость? — Эймонд, — упрекает он, обнимая его за плечи и отворачивая от Белых Плащей. — Я только надеялся продолжить наш предыдущий разговор. Я обнаружил, что возникшая тема довольно... — Он покачивается, прижимая руку к груди брата. — Возбуждающая. Не так ли? Когда Эйгон так близко, когда он смотрит ему прямо в лицо, запах вина настолько силен, что Эймонд опасается за собственную трезвость. Он упорно отказывается помогать поддерживать его, вместо этого позволяя ему цепляться. — Я полагаю, что проблема была решена, — многозначительно отвечает он. — Ваша светлость. — Ну, — фыркает он, — Если это повторится, я знаю, где тебя найти. Повторится, Эймонд изумляется, почти впечатлен, О, эта жадная маленькая шлюха. Мимо спешит три служанки, нагруженных блюдами и бочонками с вином, и Эйгон на мгновение отвлекается. Эймонд пользуется случаем, чтобы выскользнуть из-под его руки. Белые Плащи бросаются вперед, ожидая, что их Король упадет, но каким-то чудом он остается на ногах. — Вы могли бы вернуться к своему празднованию, ваша светлость, — говорит Эймонд, едва заметно кивая в сторону тронного зала. — В конце концов, такие ночи бывают только раз в жизни. Улыбка Эйгона слегка подергивается. Кажется, его искренне задел отказ. — Да, я полагаю, тебе лучше знать. — Хм. — Тогда, может, я смогу зайти к тебе попозже? НЕТ. — Вы повелитель Семи королевств, — дипломатично отвечает он. — Это ваш замок. Вы можете делать все, что захотите. — Еще раз вежливо поклонившись, Эймонд уходит.***
Ночь уже глубокая и мрачная, когда Эйгон, спотыкаясь, пересекает Красный Замок. Спускается в одну башню, пересекает коридор, поднимается в другую гребаную башню. Он едва может это вынести. Его первым поступком в качестве короля будет снести это место и отстроить заново, перенеся покои своего брата поближе к своим собственным. У двери Эймонда стоит пара Белах Плащей. — Уходите. — приказывает он, прислоняясь к стене. Они колеблются, вероятно, опасаясь, что Эймонд убьет его, если они оставят эту пару вдвоем. — Ваша светлость... — Я ваш король, и я приказываю вам уйти. Наконец-то они слушают. Эйгон ждет, пока их шаги не стихнут на каменных ступенях, прежде чем постучать кулаком в дверь. — Заходите. — Уже поздно, — замечает, глядя в огонь. — Что он натворил на этот раз? О, это больно. — Он стоит у твоей двери. Эймонд наклоняет голову вправо, всматриваясь через плечо здоровым глазом. В этом свете линия его подбородка кажется невероятно острой. Только тогда Эйгон понимает, что на нем нет повязки на глазу. — Пришел на еще один турнир, да? — Позволь мне поспать здесь, — требует Эйгон, закрывая за собой дверь. — Ты пьяный. — Все еще хочу поспать здесь. — Поспи со своей женой. — Мы никогда не делили постель дольше, чем на несколько минут. Ты это знаешь. В голосе Эймонда начинает нарастать напряжение. — Убирайся, Эйгон. — Это приказ твоего короля. — О, отличная работа, ваша светлость, — издевается он, лениво листая страницы в своей книге. — Это прозвучало почти так, как будто ты в это поверил. Эйгон топает через комнату, хватая графин вина с сервиза на столе своего брата. — Положи это. Эйгон игнорирует его, делая большой глоток. — Я пришел сюда не для того, чтобы драться с тобой, — бормочет он. Тепло вина, разливающееся по его животу, помогает сделать это правдой. Он допивает вино и отходит, чтобы впервые встретиться с братом лицом к лицу. Он, конечно, знал о сапфире. Он видел его завернутым в шелк в тот день, когда мейстеры подарили его Эймонду, много лет назад. Но до этого момента он никогда не видел его на месте. Он блестит, как море после шторма, вставленный в глазницу, навсегда открытую неосторожным лезвием Люка. Шрам выглядит болезненным, и когда Эймонд смотрит на него, закрывается только его здоровый глаз. Он выглядит таким же злобным и ужасным, как всегда, подбородок властно вздернут в ожидании. Его серебристо-белые волосы распущены на ночь, и они струятся по его плечам, как лунный свет. Красиво. Прекрасен, как берег в ясную ночь, и опасен, как вспышка молнии, рассекающая небо. Совершенен во всех отношениях, каким Эйгон никогда не смог бы быть. — Нет, — говорит Эймонд, глядя на своего брата. — Ты определенно пришел не для драки. — Что это значит? — Это значит, что я превзойду тебя в любом конкурсе, который ты только сможешь придумать. Уходи. Эйгон неловко переминается с ноги на ногу. Его опьянение уже очевидно, его выдает румянец на щеках и расслабленность плеч, когда он изо всех сил старается держаться твердо под осуждающим взглядом брата. Тени собираются во впадинах его лица, но даже сейчас Эймонд видит, что его глаза покраснели. Возможно, он плакал после пира. А его одежда... неприемлема. На нем те же брюки, в которых он был весь день, и льняная майка без шнурков. Без обуви. Как ребенок. Нет, поправляет он себя, как нищая шлюха. Он пытается игнорировать эти чувства. Без приглашения Эйгон садится у ног своего брата, повернувшись спиной к широкому камину. О, Эймонд мог бы придушить его за это. На мгновение он искренне раздумывает, не ударить ли его ногой в грудь, чтобы отправить его в камин умирать, как столь же ненормальный Лейнор Веларион. Идиот сам подставил себя под удар. Эйгон небрежно указывает на отсутствующий глаз своего брата. — Это больно? — Как всегда, язвительно. Никакой осторожности. Челюсть Эймонда сводит от растущего разочарования. — Нет. — Его глаз не болел уже много лет. Эйгон – вот что причиняет боль. Он болезненный и изматывающий, общаться с ним в любом качестве крайне утомительно. — Не так давно именно ты пытался забраться ко мне в постель ночью. — говорит Эйгон, завороженный сапфиром. Это ужасает и очаровывает его в равной степени, как и его владельца. Он думает, что если подойдет достаточно близко, то сможет увидеть свое отражение на его поверхности. — Мм. — Иногда мне хочется, чтобы мы могли вернуться к этому. — страдальчески усмехается Эйгон. — Я скучаю по тому, что я был больше и сильнее тебя. Это не ложь, не совсем. Чего ему не хватает, так это ощущения, что он нужен Эймонду. Он понимает, что хотел бы чувствовать себя нужным кому угодно. Его мать, его жена, его дети. Подошла бы даже шлюха – одна из бесчисленных, безликих, безымянных незнакомок, выбранных наугад, чтобы стать вместилищем всей его боли, печали и отвращения к себе. Из всей этой компании несчастных Эймонд, пожалуй, единственный, кто когда-либо заставлял его чувствовать себя нужным. Это мимолетный момент в их общей истории, наполовину воспоминание, наполовину мечта – те драгоценные несколько месяцев после потери глаза Эймонда, прежде чем он ожесточился и превратился в того, кем он является сегодня. До того, как это сделали они оба. В те времена, когда Эймонд был маленьким и все еще напуганным, когда он забирался под одеяло к своему старшему брату, плача и тоскуя по какому-то подобию комфорта. А потом что-то изменилось, и все это закончилось. Перешептывающиеся опасения, что их сводная сестра увидит и убьет их в собственных постелях, замерли у них на устах. Гнетущее осознание всех признаков, предвещающих войну, браки по расчету стали привычной судьбой, которую больше не обсуждают. Возможно, это из-за того, что Вхагар прокрадывала себе путь, превращая его брата во что-то суровое и несокрушимое. Да, Эйгон хотел бы все вернуть. Он хотел бы, чтобы Эймонд все еще нуждался в нем так же, как он нуждается в Эймонде. Король вздрагивает, когда его брат внезапно захлопывает книгу. — Чего ты хочешь, Эйгон? Его взгляд опускается, пытаясь остановить надвигающийся поток слез. — Ты уже знаешь. Не заставляй меня говорить это. Эймонд никогда не видел такого явного домогательства. Он был прав: шлюха – слишком мягкое слово для его брата. — Иди к своей жене. — Это не одно и то же. — Эйгон неловко ерзает. — Те вещи, которые ты сказал раньше, Эймонд, я– — Какие вещи? — он перебивает, впиваясь зубами в слова. — О том, что ты должен был родиться девушкой? Будь он проклят. — Да. Возбуждение захлестывает голову Эймонда, пронизывая его позвоночник подобно пламени. Это может быть порождено гневом или любовью; в любом случае, ему все равно. Возможно, дело в чем-то совершенно другом – в том уникальном сочетании двух чувств, которое могло существовать только между ним и Эйгоном. Медленно и вяло Эймонд обводит взглядом жалкое зрелище, которым является его брат. Плечи сгорблены и дрожат, пальцы ног прижаты к камню. Что-то в сумерках и свете свечей помогает опуститься до этого уровня. Эймонд бросает книгу на пол, где она приземляется с громким стуком. Эйгон снова вздрагивает, к его большому удовлетворению. Он закидывает руку на спинку скамьи, упирается ногами в камень и чуть шире разводит колени. Его подбородок властно приподнимается, когда он размышляет вслух: — Я бы предположил, что ты держишь дюжину или около того мужчин в секрете в Блошином Конце для такого рода... вещей. Лицо Эйгона горит, глаза твердо опущены. — Нет. — И все же он придвигается ближе к брату. — Дюжина мужчин, которые только и ждут, чтобы овладеть тобой как женщиной, чтобы– — Их нет! — Значит, ты не только дегенерат, но и лжец? — Только настолько, насколько ты труслив! — огрызается Эйгон. — Люцерис забрал твой глаз или яйца? Просто– Окончание фразы застревает у него в горле, когда тыльная сторона ладони Эймонда хлещет его по лицу. Эйгон задыхается, щеку покалывает жаром. И прежде чем он успевает придумать, каким будет его следующее язвительное замечание, Эймонд бросается на него. Эйгон смеется. Он смеется, когда брат заставляет его лечь на спину, оседлав его бедра и прижав голени ногами. Он лишь слегка сопротивляется, когда Эймонд хватает его за запястья, скрещивая руки на груди. Он смеется над выражением своего лица – челюсти сжаты, ярость, проступающая во всех его длинных, жестких чертах. Сапфир мерцает в свете камина, предвещая смертоносные намерения. Он смеется, потому что это означает, что он победил. — Я мог бы попросить Коля отнять у тебя за это руку! — Эйгон хрипит, ухмыляясь, как дурак. Эймонд давит сильнее. — Коль не смог бы взять мою руку, даже если бы попытался. Он хихикает. — В браке? За это он получает хорошую встряску. — Заткнись, просто заткнись! — У Эймонда – которого никогда больше не застанут беззащитным – в сапоге нож, если бы только у него была свободная рука, чтобы дотянуться до него. — Продолжай подкалывать, Эйгон, и смотри, что произойдет! — Что, я разбужу дракона? — Эйгон снова плюет, попадая брату прямо в глаз, и это все, что нужно Эймонду для оправдания. В промежутке между ударами, он достает кинжал и приставляет его под подбородок. Эймонд снова хватает его за подбородок, надавливая кончиками пальцев на щеки, и это все, в чем нуждается Эйгон. — Тогда сделай это, — насмехается он. Хаотично. Освободив руки, он хватает бедра Эймонда, с силой притягивая его к себе на колени. Он приподнимает бедра так сильно, как только может, выгибаясь, чтобы ощутить приятную тяжесть и тепло на своих коленях. Его глаза затрепетали и закатились, когда кровь прилила к щекам. — Убей меня. Никто лучше тебя не подходит для этой работы. Эймонд тяжело дышит и рычит, волосы рассыпаются по плечам. Он чувствует, как член Эйгона упирается ему в заднюю часть ноги. — Ты отвратителен. — Это ничем не отличается от женщины, — шепчет Эйгон. — Даже лучше. Не то чтобы ты действительно знал. Эймонд неловко ерзает, одновременно любя и ненавидя то, как из-за этого дергается член Эйгона. — Это теснее, и ты можешь быть грубее. И я уже облегчил тебе задачу. — Он кладет теплую ладонь между ног Эймонда, довольный тем, что находит там. Его младший брат может выдыхать огонь сколько угодно, но его тело предает его. Эймонд наклоняется ближе, прижимая кинжал к его горлу, а свой член к руке брата. — Ты избалованная маленькая шлюшка. Бродишь по замку, ожидая, что кто-нибудь загонит тебя в угол и возьмет как женщину. — Не кто-нибудь, только ты. — Шлюха. — Тогда можешь с таким же успехом использовать меня. — Эйгон открывает рот, опускает подбородок и проводит языком по кончику кинжала. Он лижет снизу вверх, медленно и обдуманно, разрезая себя острием лезвия. Он стонет. Это еще один раунд, который Эймонд проигрывает, выдергивая клинок. Эйгон улыбается как сумасшедший. — Если ты не хочешь меня трахнуть, — выдыхает он, кровь просачивается в щели между его зубами. — Просто убей меня, черт возьми. Это тот самый момент, не так ли? Эймонд думает. Финальный раунд нашего маленького турнира. — Семь кругов ада, Эймонд. Хоть раз в печальной череде неудач, которые ты называешь жизнью, просто делай то, что ты хочешь, не нуждаясь в том, чтобы мать говорила тебе хотеть этого. Слова едва доходят до слуха. Он снова прижимает пальцы к щекам Эйгона, прикованный к его рту. — Открой. Эйгон повинуется, его раненый язык высовывается из нижней губы. — Кровь Короля, действительно. — бормочет Эймонд. Он наклоняется, почти соприкасая их носы, а затем колеблется. Отступает. Эйгон стонет от разочарования. Он сжимает руки на бедрах Эймонда и тянет. С открытым ртом Эймонд вытирает языком кровь изо рта своего брата. Он сглатывает, закрывая глаза. На вкус это как чистейшая дистилляция власти. Власть и вино, и что-то невероятно соблазнительное, шипящее под поверхностью, просто вне досягаемости. Его член болит, и он позволяет вкусу затопить его чувства. Эйгон пытается догнать его, делает выпад вверх и соединяет их губы вместе. О, с ним покончено. Прежде чем он успевает все обдумать, прежде чем он может остановить себя, Эймонд слезает со своего брата и ставит его на колени. Эйгон хрипло смеется, когда его швыряют на скамью. Он возится со шнурками на брюках, отбрасывает их в сторону, прежде чем вжаться грудью в подушки. Каменный пол больно скрипит у него на коленях, но, если уж на то пошло, от этого становится лучше. Смешанный стыд и нужда осветили его лицо. — Черт, — хнычет он, протягивая руку, чтобы дотронуться до собственного члена. Он никогда в жизни не был таким возбужденным – ни со своими шлюхами, ни, конечно, со своей женой. Он слышит шорох ткани позади себя, чувствует, как приближается жар тела Эймонда. — Ох, блять, Эймонд– — Прекрати этот шум. — командует Эймонд, оценивая подход. Он надеется, что дрожь в его голосе не слышна. Эйгон... мягкий. Без шрамов, без мускулов. Весь гладкий, с закругленными краями и бледной кожей. Как у женщины. Он растолстеет, туманно думает Эймонд. Он берет свой член в руку, ощупывает вслепую, боясь смотреть на то, что делает. Эйгон явно использовал что-то для смазки, и, вероятно, слишком много. Просто копирует своих шлюх. Эймонд испытывает какую-то извращенную гордость от осознания этого: он сказал Эйгону, что тот должен был родиться с пиздой, поэтому Эйгон сделал такое для него. Мокрый насквозь и готовый взять его. Но сочетание смазки и неопытности означает, что Эймонд не может найти свою цель, и ощущения от того, как его член скользит по заднице брата, быстро становится достаточно, чтобы он кончил. — Ох, просто дай это сюда, — Эйгон нетерпеливо пыхтит, протягивая руку обратно между ног. Эймонд шлепает его по руке. — Не прикасайся ко мне. Эйгон снова разочарованно кладет руку на подушки. — Я должен был догадаться, что ты будешь трахаться как девственник. Боже, Эймонд, если ты этого не сделаешь... Ах! Черт. Он нашел свою цель. С низким, рокочущим звуком из глубины груди Эймонд входит внутрь, как чересчур рьяный девственник. Он преодолевает сопротивление, не заботясь об удовольствии или комфорте Эйгона, прокладывая себе путь. Побеждая его. Идеально. — Что ты сказал мне тогда? — насмехается Эймонд, уже задыхаясь. — Пора промокнуть? — Будь ты проклят, Эймонд. Комната кружится, и в животе Эйгона возникает что-то вроде тошноты, вероятно, вызванной болью. Он этого не ожидал. Он честно не ожидал, что Эймонд займет в нем так много места. Рот приоткрыт, на лбу выступили капельки пота, он прижимается щекой к подушкам и надеется, что это пройдет. Он чувствует, как пульсирует вокруг члена Эймонда, чувствует, как его тело борется за каждый новый дюйм, который он получает. Это похоже на мышечную судорогу, проходящую по всему животу. Эймонд кладет руки по обе стороны от талии своего брата и делает несколько пробных толчков бедрами. С каждым разом он входит немного глубже. И тут он, должно быть, во что-то врезается, потому что Эйгон визжит. Все, чему Эймонда когда-либо учили, говорит ему остановиться, проверить, как там его брат. Убедиться, что он не ранен. Но дракон в нем хочет снова услышать этот звук. — Ты... У тебя получилось, — задыхается Эйгон, почти в бреду. — Сделай это еще раз. Эймонд делает еще один толчок, и его брат корчится. Он прижимается к нему задницей, цепляясь в подушки. — Черт, да. Да, вот оно. — Эйгон протягивает руку, пытаясь схватить Эймонда за бедра. — Я же говорил тебе, блядь, не прикасайся ко мне. — огрызается Эймонд, беря его за запястья и крепко прижимая руки к его голове. Это движение толкает его член еще глубже, и Эйгон вскрикивает. — Не двигайся больше. Тянуть время – вот как Эйгон обычно назвал бы это. Трусость. Но не сейчас. Он благодарен за отсрочку и возможность привыкнуть к этому странному, новому вторжению, прежде чем Эймонд начнет действовать по-настоящему. — Тебе придется обнять меня, — выдыхает он, — Если ты хочешь сделать это как следует. — Седьмое пекло, я это сделаю. — Эймонд хватает брата за ворот рубашки и тянет. Эйгон давится до тех пор, пока ткань не поддается, и рвет ее по всей спине, пока не остаются лишь несколько лоскутков, обмотанных вокруг его локтей и талии. Эймонд вытаскивает его оттуда, сжимает в кулаке и начинает трахать. Достаточно хорошо. Он трахается как девственник – глубоко, в быстром темпе и без изящества. Нетерпеливый, ничего не отдающий, берущий все. Но он тихий. По какой-то причине Эйгон не ожидал, что он будет молчать. Он ненавидит это. — Черт, — выдыхает Эйгон, начиная ударяться головой о спинку дивана от явной жестокости происходящего. — Говори. — Если бы боги были хоть немного справедливы, железный трон был бы моим, — фыркает Эймонд, затаив дыхание. — Имя Завоевателя пропало даром из-за тебя – избалованного отродья, не имеющего вкуса к долгу. Ох, это пронизывает его насквозь. — Да. Еще. Эймонд рычит, упираясь одной ногой в каменный пол, чтобы вонзиться еще глубже. Шлепанье кожи о кожу, хлюпанье, оглушает в тишине комнаты. Слишком реально, слишком извращенно. От этого у него голова идет кругом от жестоких фантазий. — И если бы я был королем, я бы взял вас обеих в жены. Еще одно жалкое хныканье. — Это доставит удовольствие вашей светлости? Эйгон борется с пересохшим, неподатливым горлом, руки бесполезно шарят по подушкам в поисках опоры. Рубашка больно врезается ему в ребра и сгибы локтей, когда Эймонд таскает его туда-сюда. Он надеется, что эти отметины останутся на нем еще несколько дней. — Сам Завоеватель взял в жены своих сестер, — говорит Эймонд. — Одну из чувства долга, а вторую просто потому, что это доставляло ему удовольствие. Как ты думаешь, кем бы ты был для меня? — Второй, — хрипит он. — В-второй. — Больше никакой громоздкой короны, которая напрягает твою хорошенькую шейку. — говорит Эймонд. Он бросается вперед, обхватывает Эйгона рукой за горло, запрокидывает его голову, чтобы прошептать ему на ухо. — Никакого тяжелого бремени ожиданий; твой единственный долг – раздвинуть ноги, чтобы позволить Произвести. На. Свет. Полноценных. Наследников. — Он подчеркивает каждое слово толчком, откидывая назад и сильно прижимая Эйгона к груди. Несколько раз его колени фактически отрываются от земли. Звук, который издает Эйгон грязный. Длинный, высокий, худой, лицо искажено от стыда. Боги, он надеется, что у него идет кровь. Внезапно Эймонд останавливается. Он замирает, держа брата в воздухе, насаженного на его член. Эйгон вскрикивает, когда чувствует, как глубоко в животе что-то дергается. — Э-эймонд, — хнычет он, пытаясь встать на ноги. Он закидывает руку за голову и запускает пальцы в волосы брата. — Возможно, вернувшись с битвы, я бы нашел тебя прямо там, — шепчет Эймонд, беря его за подбородок и заставляя посмотреть на кровать в другом конце комнаты. — Не более чем влажная и ожидающая пизда, готовая принять мое семя. Да, это место для тебя, принцесса. Эйгон изо всех сил поворачивает голову, пытаясь поймать губы брата. — Я не хочу тебя целовать, — усмехается Эймонд, снова толкая его обратно на скамейку. — Колени болят, — скулит Эйгон. И это не ложь – он чувствует, как они начинают кровоточить. — Нужно двигаться. Эймонд не дает ему пощады, туже затягивая порванную рубашку. — Мне насрать на твои колени. — Я сказал, что мне нужно двигаться! — кричит он, ударяя локтем по ребрам своего брата. Эймонд в шоке отшатывается, а Эйгон подпрыгивает от возможности перевернуться и вскарабкаться на скамью. Он лежит на спине, подтянув колени к груди. Теперь они перестали испытывать стыд. Эймонд выглядит ошеломленным и разъяренным таким поворотом событий. И, должно быть, напряжение что-то с ним делает, потому что из его глаза потекла кровь. Одна-единственная красная слеза поднялась над изуродованным веком и начала змеиться по его щеке. Она прилипает к шраму, образуя тяжелые бусинки в одном особенно глубоком уголке. Эймонд не замечает своего глаза. Но сразу же ему кажется, что его душит собственная рубашка. Он срывает ее через голову, швыряя через комнату. Эйгон издает благодарный стон и тянется к нему. Но все, на чем Эймонд может сосредоточиться, это пытаться не задерживать взгляд на розовом, пульсирующем члене, торчащем между ног его брата. Он дергается с каждым ударом его сердца, преякулят марает его живот. Ты сделал это, ошеломленно осознает он. Ты сделал это со своим Королем. Он входит в него прежде, чем кто-либо из них успевает заговорить. Эйгон воет, экстаз и агония совершенно неотличимы друг от друга. Это не такой удачный ракурс, как предыдущий, для того, чтобы дотянуться до спускового крючка, который боги по необъяснимой причине решили поместить ему в задницу, но, по крайней мере, его колени больше не страдают, и он может дотянуться до своего члена. И он может видеть лицо Эймонда. Он может наблюдать, как его брат медленно начинает распадаться, на его лице выступают капельки пота, челюсть то сжимается, то отвисает, то разжимается. — Не смотри на меня, черт возьми, — командует Эймонд, прикасаясь к его щеке и заставляя его повернуть голову в сторону. — Положи мою ногу себе на плечо. — парирует он. Эймонд разочарованно рычит, задвигая одно из своих колен на скамью и закидывая лодыжку Эйгона себе на плечо. Он начинает крениться влево, и Эймонду ничего не остается, как последовать за ним. Одной рукой он хватается за подлокотник над головой брата, а другой – за край спинки. Удерживая его в клетке. Эйгон начинает трогать свой член, подстраиваясь под заданный ими ритм, раз за разом вонзая костяшки пальцев в живот Эймонда. Эймонд пытается уклониться от этого, но выхода нет. Кроме того, его ритм начинает становиться неустойчивым. Менее размеренным. С каждым толчком удовольствие поднимается все выше и выше, он чувствует, как его ноги начинают дрожать, ступни немеют. Это раскаленная проволока, натянутая между его животом и позвоночником, наматывающаяся все туже и туже. На мгновение Эймонд представляет, что с его брата содрали кожу, а член уткнулся не в его задницу, а в клубок его теплых, окровавленных кишок. Он представляет себе узловатую красную мышцу своего сердца, слабо пульсирующую за обнаженными ребрами из солоновой кости. Достаточно близко, чтобы вонзить в нее зубы. Он издает хриплый стон, отбрасывая волосы с лица. И затем реальность внезапно и нежеланно возвращается, когда он опускает взгляд и видит красный, измученный член своего брата, который снова и снова исчезает в его кулаке. — Какая тебе от этого польза, — усмехается он. — Если ты даже не можешь зачать собственных наследников? — О, черт... — бормочет Эйгон, кровь стучит у него в голове. — Блять... Осемени меня– Проволока лопается, и все напряжение в груди Эймонда спадает, прежде чем он успевает это остановить. Его бедра запинаются, горло сжимается от невысказанных слов, и он изливается в своего брата. Он толкается в такт с каждым толчком, загоняя свое семя глубже, как будто это может потребоваться, если он сделает это правильно. Он отдаленно осознает, что Эйгон издает какой-то шум, пульсируя вокруг него, доит его досуха. Он извивается, как насекомое, и когда он кладет руку на бедро Эймонда и прижимает его к себе, он слишком охвачен пламенем собственного оргазма, чтобы остановить его. Эйгон шатается, пойманный в ловушку в этой странной позе. Все еще дергаясь вокруг члена своего брата и выдыхает: — Это было не так уж и плохо. Для уродливой одноглазой доски. Конечно, он уже стал таким. И так легкомысленно, как будто то, что только что произошло, ничего не значило, как будто это ничего не значило. Эймонду требуется некоторое время, чтобы осознать это. У него все еще по спине пробегают разряды удовольствия, посылая сухие спазмы пульсации в его брата. Он закрывает глаза, пытаясь забыть, кто находится под ним, и насладиться этим еще одним блаженным моментом. Эйгон закатывает глаза. Он отстраняется, сползая по скамье, и Эймонд вздрагивает, выгибаясь, когда внезапно обнаруживает, что освободился от тела Эйгона. Его член влажно шлепается о его бедро, все еще наполовину твердый и неприятно липкий. Он опускается обратно на каменный пол, не зная, что теперь делать. Реальность того, что только что произошло, становится очевидной; острый, пронзительный момент ясности и ужаса. Король стоит на нетвердых ногах, срывает разорванные остатки своей рубашки и использует их, чтобы вытереть растраченное семя со своей груди. После минутного раздумья он выбрасывает все это безобразие прямо в огонь. Эймонд морщится. — Эйгон, не– Будь ты проклят. — Заткнись, я возьму твою, когда буду уходить. С этим все равно было покончено. — Обнаженный, он снова подходит к винному сервизу и пьет прямо из графина. Эймонд остается на месте и пытается не задерживать взгляд на своем семени, стекающем по ноге Эйгона. Это заставляет его лицо гореть от стыда и возбуждения одновременно. — Ты не ел на пиру. — говорит он, отмечая, каким дрожащим кажется его брат. Его бесит, что после всего этого он все еще заботится о паршивце. — Прекрасно. — Эйгон берет вазу с фруктами и направляется к кровати Эймонда. — Нет, не в моей– Слишком поздно. Эйгон плюхается на спинку, удобно зарываясь в одеяла и подушки, раздражающе широко расставив ноги. Он ставит вино на тумбочку, ставит миску на живот и начинает разгрызать виноградную веточку. Эймонд морщится. — Давай, — поздзывает он. — Это твоя кровать, ты должен в ней спать. — И тебе не следовало этого делать. Эйгон говорит с набитым ртом. — Прямо сейчас половина замка гадает, какую Блошиную шлюху ты поставил здесь на колени. И они не будут совать нос в чужие дела, потому что все будут так рады, что у тебя наконец-то появился вкус к этому. Поводов для беспокойства стало меньше – по крайней мере, один из нас знает, как правильно баловать себя. Эймонд вытирает пот со лба, убирая волосы с лица. — Я не такой, как ты. От этого он мрачно усмехается. — Ты в точности похож на меня. Возможно, даже хуже. — Заткнись. — Ты думаешь, что поступаешь умно, держа все это в себе, но в конце концов ты больше не сможешь этого выносить, поэтому идешь и совершаешь глупости вроде этой. В прошлый раз это стоило тебе глаза. О, от этого у него сводит живот. — Ты... — Эймонд впивается ногтями в кожу головы, съеживаясь, когда садится на пол. — Эйгон, я умоляю тебя, пожалуйста, прекрати говорить. Эйгон пожимает плечами. — Я уйду, если это то, чего ты действительно хочешь. Но когда меня увидят, нам обоим будет пиздец. — Ты все еще можешь потерять гораздо больше, чем я, ваша светлость. Эйгон хмурится, бросая виноградину через комнату в сторону своего брата. — Быть сукиным сыном – одно из твоих худших качеств, Эймонд. Совершенно побежденный и слишком измученный, чтобы сражаться, Эймонд поднимается на ноги. Он сбрасывает ботинки, застегивает брюки и пересекает комнату, направляясь к кровати. — Сними это, придурок, — раздраженно командует Эйгон. Он наклоняется через матрас, чтобы как попало дернуть Эймонда за пояс. — Я видел твой член. Эймонд делает полшага назад, отмахиваясь от руки брата. — Это не значит, что я хочу, чтобы ты увидел это снова. — Боги, ты как горничная. Прекрасно. — Эйгон растягивается на кровати. — У тебя с ней все так же? — Спрашивает Эймонд, и он понимает, что это опасный вопрос, как только он срывается с его губ. Эйгон пожимает плечами, но не может скрыть, как это ранит его. — Я не знаю. Спроси ее. С разочарованным вздохом Эймонд сбрасывает брюки и скользит в постель рядом с братом. Он неподвижно лежит на спине, одним глазом уставившись в потолок, но Эйгон все еще улыбается. Он дразняще трясет вазой с фруктами в сторону Эймонда и не останавливается, пока тот не берет яблоко. Довольный чередой этих маленьких побед, он ставит чашу рядом со своим вином и переворачивается на бок, чтобы посмотреть на брата. Этот ручеек крови все еще течет по щеке Эймонда. Одна-единственная красная слеза. Что-то в этом пронзает Эйгона, как копье в сердце. На мгновение суровый, порочный воин перед ним полностью тает. На его месте лежит мальчик с растрепанными волосами и печальным взглядом в одном глазу, больной и бредящий от макового молока. У него течет по лицу, кожа красная и ободранная от попыток не поцарапать швы. Эйгон слышит, как этот тоненький голосок срывается на всхлипы, шепча его имя. Крошечные пальчики тянутся к нему в темноте. — Это больно, Эгг. — Тогда скажи маме и папе. Они позовут Мейстера. — Я не могу, они подумают, что я слабый. — Ты всеобщий любимчик. Я тот, кого они считают слабым. Эйгон ничего не может с собой поделать. Он протягивает руку и вытирает кровь с лица брата легким движением большого пальца. Либо это, думает он, либо плакать самому. Эймонд хватает его за запястье, и Эйгон уверен, что его собираются ударить снова. Челюсть его брата крепко сжата, в широко раскрытых глазах презрение. — Ты истекаешь кровью, идиот. — ругается он, — Смотри. Взгляд Эймонда скользит вниз, к большому пальцу Эйгона, а затем снова поднимается. Холодный и рептильный. Его желудок сжимается, когда он вынужден думать о Хелейне, но он сделал бы все, чтобы не думать о ней сейчас. — Открой рот, — приказывает он. Эйгон делает это без вопросов, не зная, чего ожидать. Эймонд направляет его запястье, просовывая окровавленный большой палец между губами, чтобы задержаться на его языке. Горячий медный вкус наполняет его чувства. Глаза Эйгона слегка подрагивают. Он сосет. Лучше, чем поцелуй, который он хотел. Лучше, чем секс. Возможно, это была самая интимная близость за всю ночь. — Мм. — Удовлетворенный, Эймонд отпустил его и снова улегся ему на спину. Вскоре Эйгон заговаривает снова, его голос тихий и обиженный. — Я не знаю, что со мной не так, Эймонд. Я знаю, что никто из вас мне не верит, но я пытаюсь. Я просто... что-то не так. — Отрекись, — выпаливает Эймонд. Его сердцебиение немного учащается, потому что он наконец произнес это вслух. — Назови меня своим наследником, а затем отрекись. — У меня сыновья в очереди перед тобой. — Мы с тобой оба знаем, что они не твои сыновья. Эйгон раздраженно садится, глядя на своего брата сверху вниз. Эймонд совершенно невозмутим. Он знает, что между ними тремя есть секреты, которые могут превратить города в пепел, привести все королевство к разорению. И Эймонд знает, что Эйгон – тот, кто потеряет больше всего. За ним внимательно следят – Эймонда – собственные дети. — Тогда ударь меня, — насмехается Эймонд, одна рука заносится над его головой. — Продолжай. — Отречения не будет. — решительно заявляет Эйгон. — Твой король предпочитает, чтобы ты был там, где ты есть. В отличие от его более раннего использования названия, это действительно звучит правдиво. Неожиданная пульсация в висках заставляет Эйгона громко застонать. Он ложится обратно, уткнувшись носом в несколько дюймов от обнаженного плеча брата. Он достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от его кожи. Он тянется к Эймонду, кончиками пальцев едва касаясь пряди его волос, падающей на ключицу. — Ты причина, по которой я совершаю подобные глупости, Эйгон. — решительно заявляет Эймонд, все еще глядя в потолок. — Всегда был только ты. Со своими свиньями, со всеми твоими извращениями и издевательствами. Ты колешь и колешь, пока я больше не могу этого выносить. Пока мне не станет трудно дышать. — Мне жаль. — шепчет он, имея в виду именно это. Эймонд отворачивается, и сердце Эйгона разбивается.***
Прошло не более нескольких часов, когда Эймонда оторвали от сна влажные поцелуи в шею и твердый член, впивающийся в его бедро. Его глаз резко открывается, и он собирается закричать, но затем он слышит это: тихий, высокий, сдавленный всхлип. Эйгон хнычет, прижимая их лбы друг к другу. Дрожащие пальцы перебирают его длинные волосы, теплые ладони хватаются за щеки, притягивая ближе. — Эймонд. — Что случилось? — Все горит. Все это, это– Все разрушено. Эймонд пытается прогнать пелену сна, возможно, разобраться в происходящем. Взгляд по комнате подтверждает, что его брат говорит не реально: огня нет. То есть никто не видит этого, кроме Эйгона. Даже очаг превратился в тлеющие угли. — Ты будешь тем, что разрушится, если не дашь мне поспать. — Ты нужен мне. — всхлипывает Эйгон, его глаза покраснели и стали дикими в его тихом маленьком безумии. Он засовывает руку под простыни, хватаясь за член брата. Как будто единственный способ, которым он может осмыслить мир, – это связывать импульсы воедино, лавируя между мимолетными, наполовину радостями, подобными взмахам крыльев, которые едва удерживают его в воздухе. — Что ты на этот раз натворил? — Неуверенно спрашивает Эймонд. Он шлепает Эйгона по руке, пытаясь вывернуться из пределов досягаемости. — О, нет, — Эйгон преследует его по кровати, перекидывая ногу через ногу Эймонда, прижимаясь носом к его уху. Он запускает пальцы в волосы, медленно, однообразно и настойчиво. — Нет, ты мне нужен. Ты мне нужен. И я так... Так боюсь... — слово застревает в его слезах, заглушая жалкое бульканье в глубине горла. — Боишься чего? Он слабо сжимает волосы Эймонда в кулак, качая головой. Он снова пытается сесть. — Эйгон– — Пожалуйста. Липкие руки берут Эймонда за щеки, и он внезапно втягивается в поцелуй, более жестокий, чем любящий. Зубами и языком он чувствует, что Эйгон продолжал пить после того, как он уснул. Он чувствует вкус своих слез. Прошептанная просьба расцветает винным теплом на его губах: — Скажи мне, что меня любят, Эймонд. Скажи мне, что я буду хорошим королем, что ты со мной. Я умру, если не услышу это, я знаю, что умру. Эти слова – цепочка, наматывающаяся на якорь их совместной юности. Эймонд сразу видит их обоих такими, какие они есть на самом деле: пара непоправимо испорченных детей, раздираемых на части ложью и амбициями, которые никогда по-настоящему не были их собственными. В мгновение ока все напряжение и боль прошедшего дня полностью исчезают. Нежелание тает, ярость остывает, превращаясь во что-то гораздо более нежное и печальное. Это слабовато и кисло, как слишком много ожиданий и слишком мало жалости. Он хотел бы извиниться. Он знает, что должен извиниться; не только за сегодняшний вечер, но и за последние два десятилетия. Он пытается, но слова превращаются в пепел на его губах прежде, чем успевают быть произнесенными. Потому что печальная правда в том, что Эймонд не сожалеет. Все те слова, что он сказал ранее, были правдой, и он знает, что очень скоро он снова скажет эти вещи. Когда он все-таки заговаривает, то голосом, который он с трудом признает своим. — Тебя любят, Эгг, — шепчет он в открытый рот своего брата. — Ты будешь хорошим королем. И я с тобой до конца. Звук, который издает Эйгон, что-то среднее между всхлипом и стоном. Его руки сжимаются в кулаки в серебристой завесе волос Эймонда. — Т-трахни меня, — умоляет он. Он это делает. Не так, как в первый раз, когда его вены были забиты драконьим огнем, нет. Это что-то совершенно другое. Они лежат на боку, Эйгон прижался спиной к груди брата, распутывая стежок за стежком, чувствуя, как пальцы перебирают его волосы. Эймонд уговаривает их в медленном, томном ритме и слушает, как Эйгон тихо бормочет что-то о памяти и семье, долге и ужасе. Он описывает кошмары о падении, о том, как его пронзают бесчисленные мечи, образующие железный трон, давая название столь сильному отвращению к себе и страху. — Я знаю, — шепчет Эймонд ему в шею. — Я знаю. Он и не подозревал, что когда-либо обладал такой нежностью. Они оба знают, что с рассветом все вернется на круги своя. Споры и тихое соперничество, подавленная обида друг на друга, кирпичик за кирпичиком, пока правда, обнаженная этой ночью, почти не скроется. Так же, как это было всегда. Но будут и другие ночи. Ночи, когда Король спотыкается и падает измученный своей пожизненной гонкой, чтобы забыть величие, которым, как он знает, он никогда не будет обладать. Ночи, когда принц терпит неудачу во всех испытаниях своей воли и рушится под тяжестью эгоистичных сожалений. Ночи, когда неуверенность в себе проявляется из-за плохого вкуса и больных ртов, гонят их обратно друг к другу, чтобы снова разрушить стены. Пусть меч, щит и болезненный металлический привкус политики исчезнут из памяти. В этот момент трон вообще не имеет смысла.
