За ночь до

Дмитрий стоял, прислонившись плечом к одной из десятков массивных колонн, увенчанных золотыми орденами со словно сворачивающимися под тяжестью потолка краями. Он сложил руки на груди и с плохо скрываемым раздражением наблюдал за собравшимися богами. В этих стенах все они выглядели как чиновники в человеческих домах управления, будь то парламенты или дворцы. Все деловито рассаживались по местам, переговаривались негромко, склонялись над свитками и подкручивали кончики усов в задумчивости. Длинные мантии с золотыми отливами шуршали едва ли тише их голосов. То ли дело доспехи и щиты, которые бились друг о друга, стоило их владельцу сменить положение. Вот эти звуки разносились по всему пространству храма, подобно грому, разрывающему предгрозовое затишье. Благо гроза ещё не грянула, но одно присутствие в зале бога войны говорило о том, что она уже на пороге. Дмитрий и сам был в доспехах, прочных, но лёгких. Он не чувствовал их на своём теле физически, но знание, что он в них, царапало изнутри его череп. Он десятки раз успел пожалеть, что надел их на собрание по просьбе Дионы, опасавшейся, что на войну они отправятся прямо из храма. Он понимал, что так не будет, потому что слишком хорошо знал Арсения. И всё же надел доспехи для успокоения матери. Дима почувствовал, как тяжёлый смог напряжения начал сходить, как он стёк к стенам, вдавился в них. В зале словно посветлело, как если бы зажглось с десяток новых факелов. И сами колонны, со всех сторон обступающие собрание богов, засветились изнутри от радости его появления. Явился Арсений — бог красоты и искусства. Он переступил порог храма легко, как всегда заходит в собственные святилища. Белая мантия, не под стать тяжёлым золотым одеяниям прочих, легко колыхалась при каждом шаге, обнимая его статную фигуру. В руках извечная книга, в которой скрыты от всех бесчисленные изображения, как кажется Диме, всего, что есть в этом мире. И все они выполнены созидательной рукой Арсения. Взгляд Димы пристал к новоприбывшему богу с привычной уже настойчивостью. Они знакомы уже века, но Дима не устаёт получать удовольствие от вида Арсения. Его светящаяся изнутри кожа, чёрные волны волос, отсылающие к образу всемирного океана, прекрасные гибкие мышцы и глаза, в которых можно пропасть без остатка, если не соблюдать осторожность — всё это не имело бы значение, если бы не подчёркивало собой суть этого бога — красоту его сознания. Арсений прошёл в центр залы, он остановился ровно в кругу замысловатых каменных узоров, перед собранием богов. Тихие голоса присутствующих звучали ещё какое-то время, словно им было о чём говорить и появление Арсения — не было тем, ради чего они сегодня собрались. А Арсений терпеливо ждал, не произнося ни слова, не изменившись в лице, не поменяв изначальной позы, в которой остановился. Именно такие статуи ему создают люди. — Приветствуем тебя, Апполо, — громко произнёс Арес, подняв руку в доспехах. В зале совсем стихли все звуки. — И я вас всех. Дима отчётливо уловил в его голосе нотку стали. Так необычно для него. Эта деталь свидетельствовала о том, что переговоры не увенчаются успехом и о его недовольстве произнесенным именем. Никто не в силах переубедить Арсения, если он твёрдо на чём-то стоит. — Ты знаешь, зачем мы сегодня собрались, — продолжил Арес. — Утром начнётся война. На лице бога войны цвело торжество, в глазах билась жажда вновь оказаться на поле боя, на языке уже танцевали огоньки команд, хитросплетения лжи и истины. Дима любил наблюдать за богами в моменты, когда они оказывались в своих владениях, но не в случае с Аресом. О, Дима бы хотел, чтобы этот бог ушёл в забвение, если бы это только было возможно. — Но что Вы хотите от меня? Я не принимаю участия в войнах, — последнее слово Арсений произнёс с плохо скрываемым презрением, граничащим с отвращением. — Именно в этом и причина собрания. Ты нужен нам, — вступила Поллада. Она встала, не в силах усидеть на месте. Кудрявый локон волос подпрыгнул в воздухе точно передавая внутреннее состояние хозяйки. — Люди боятся, война вызывает в них ужас, и каждый шаг к полю боя — это пытка для них! — продолжила богиня. — Так и должно быть, — спокойно ответил Арсений. — Не накануне всемирного сражения, Аполлон, — раздался третий голос. Артемида — сестра Арсения. Настолько на него не похожая, что в их родство едва ли можно поверить, но бесконечно любимая братом вопреки всему. — Прекрати лелеять свои принципы и облегчи войнам их долг! Будь милосерден! Арсений прижал свою книгу к груди. Дима знал наверняка, что такие речи причиняли ему страдания. Принципы на то и принципы, что от них нельзя отрекаться, даже если следование им приносит несчастья. — Это не вопрос милосердия. Война — безобразна в своей сути, она возникла такой в мироздании и не мне это менять. Красоте нечего делать среди бессмысленной жестокости и всей низости людского мира. Арсений — спокойный, милый, мягкий бог в глазах его почитателей. Арсений — стойкий, упрямый, капризный и временами стенающий бог в глазах пантеона. Арсений — глубокий, непознаваемый, страстный, сложный, нежный, цельный, прекрасный в глазах Димы. Сейчас он был всем. Он упрямо смотрел на богов перед ним, страстно защищал своё право на отказ, проявлял мудрость и доброту, пусть и выглядело это иначе. — Ты обрекаешь всех на неприкрытое уродство страха и смерти! На муки, сравнимые с бесконечной агонией, — продолжила Артемида. — Ведь ты можешь подарить людям блеск оружия, доблесть, бескорыстную помощь в бою, военные песни для поднятия духа, смех в оврагах, гордость и миллион других вещей. Ты делаешь это для охоты, но война не хуже! — Артемида, ты слишком юна для таких рассуждений. Богиня едва не разродилась громом от возмущения, но её прервал властный жест Аида. — Аполлон, — начал он, поднимаясь тёмной фигурой над всеми в зале, — ты не жестокий бог. Тебе самому невыносимо существование войны, но ведь и смерть пришла в мир, сопряжённая со страхом. И именно ты изменил её. Ты создал обряды, украсил их цветами и венками, ты дал людям надежду на воссоединение, ты дал им веру и спокойствие на смертном одре, смастерил прекрасные склепы, памятные плиты и скульптуры. И люди перестали боятся так сильно. Ты сделал это, потому что смерть неизбежна…так же как война. Немного красоты — и люди пойдут на битвы без страха, но с отвагой. — Я не хочу этого! — прервал бога смерти Арсений. — Сделав войну привлекательной хоть немного, я подарю ей бессмертие! Ты не прав, что она неизбежна. Когда-нибудь она исчезнет, и я не собираюсь ей в этом препятствовать! — Сильное заявление, — раздался рычащий голос Ареса. Его глаза полыхали. — Смотри, как бы тебе самому не пришлось с ней столкнуться! — Довольно, — голос Зевса мог прекратить любой спор, просто потому что он заглушал любые другие голоса. — Ты продолжаешь стоять на своём, Аполлон. Мы не раз говорили с тобой наедине и на таких собраниях, а ты всё остаёшься в иллюзиях. Афродим, скажи, возможно ли, что война когда-нибудь исчезнет? Дима отстранился от колонны, услышав обращение к себе. — Вероятность слишком мала, чтобы рассматривать такой вариант, — произнёс он. — Но всё же вероятность есть, — Арсений встретился с ним взглядом. Он был прекрасен, и Дима не смог бы сказать и слова против, даже если бы хотел. — Мы все тебя услышали, — произнёс Зевс, хмуря брови и обводя всех присутствующих тяжёлым взглядом. На лицах многих застыло разочарование, обида и недовольство, кто-то остался бесстрастен, как Дима, кто-то разъярён как Арес. Но всем было ясно, что нет смысла терять время. Война начнётся сегодня утром ещё до рассвета. Богам пора приступать к подготовке людского мира к бурной встряске, которая снова пройдёт в ужасе, мольбах о спасении и разочаровании в их силе и сострадании. Зала быстро опустела. Дима походил среди колонн ещё немного, наблюдая за тем, как быстро тускнеет камень, стоит богам покинуть его, а потом и сам вышел на знакомые ровные тропы. Закат догорал на горизонте, когда он достиг обиталища Арсения. Снова колонны, снова светящийся нутром камень. Арсений готовился ко сну, играя на лире неспешную мелодию. Он делал так, когда его тревожили переживания. Дима застыл в широком проходе между двух колонн, наблюдая за своим другом. Тот сидел на мягкой ткани на невысокой плетённой скамье перед широкой террасой, склонившись над инструментом, словно укрывая его своим телом. Последние солнечные лучи таяли у его ног. — Дима, — он поднял голову и прекратил перебирать струны. — садись ко мне. Бог послушался. — Пришёл попрощаться? — спросил Арсений. — Не говори так, словно я не вернусь, — Дима слегка улыбнулся. — Можешь и не вернуться. Конечно, может. Он бог, но и в мировых войнах участвуют не только люди. Царство Аида и жадность Ареса породили множество существ, способных причинить вред богам или даже отправить их в небытиё. — Тогда я просто возрожусь снова, — Дима пожал плечами, стараясь заглянуть в лицо своего собеседника. — Но это будешь уже не ты. Новый Афродим даже не захочет называть себя Димой, — Арсений повернулся к нему всем телом, наклоняя слегка голову на бок, пытаясь что-то увидеть в его глазах. — А ты подкинь ему идейку, или снова отправьтесь на славянскую землю. — Всё шутки шутишь, — Арсений цокнул языком недовольно и заменил лиру в своих руках на книгу. Он открыл её и принялся выводить что-то небольшое на листе пером, возникшем в руке. Дима заглянул через его плечо и увидел рисунок птицы в полёте. Изящные острые черты демонстрировали скорость и манёвренность. Спинка и крылья птицы были угольно чёрные, а брюшко ярко красным. — Где она будет жить? — Она ещё не готова, — Арсений любовно провёл кончиками пальцев по рисунку. — Может быть, нигде не будет. Он вздохнул и закрыл книгу, так ничего разительно и не изменив в своём новом творении. Дима хотел бы расспросить Арсения об этой птице, потому что тот любил делиться своим вдохновением и всеми смыслами, заложенными в каждую деталь, но он пришёл сюда не просто так. — Ты же понимаешь, чем тебе грозят такие отказы. Не боишься забвения? Этот вопрос мучал Диму ещё с первой ссоры Арсения с пантеоном, случившейся несколько тысячелетий назад. Пантеон просил Арсения вступить на поле, дать людям облегчение ноше войны, но он отказался. С тех пор этот спор поднимается раз в несколько десятков лет, и боги всегда получают тот же отказ от Арсения. Такая строптивость рано или поздно может обрушиться на Арсения гневом. — Я слишком многое сделал для этого мира, чтобы бояться исчезнуть. Меня не забудут. Красота есть во всём. Солнце мягко огладило Арсения по щеке и стекло на шею, медленно тускнея. Дима обнял его за плечи и перевёл взгляд на алое небо, на полосы облаков, на туманный горизонт, на деревья, на цветы. У террасы рассыпались как вееры кусты роз с крупными плотными бутонами и тёмной листвой. Над цветами вились запоздалые пчёлы, которым уже было пора возвращаться в улей. Дима вздохнул, вплетая пальцы в волосы на макушке Арсения. — Иногда мне кажется, что весь мир создал ты один. — Мы с тобой возникли одновременно. С появлением первого проблеска сознания в человеке. А тогда уже было и небо, и солнце, и трава. — И война была. Знаешь, её бы никогда не существовало, если бы всё действительно началось с тебя. Арсений сжал его ладонь, принимая поддержку. Им было хорошо сидеть вот так, прижавшись друг к другу, просто созерцая мир. Они могли провести так целые столетия. Но небо багрилось всё сильнее, а кроны высоких деревьев то и дело встряхивал усилившийся ветер. — Меня тревожит мысль, что сражения могут заполнить всё мироздание, что когда-нибудь не останется места ничему другому, — проговорил Дима. — Арес было бы счастлив, — Арсений перебрал плечами и повернул лицо к Диме. — Мы этого не допустим. Ты бог познаний, Дим, пока ты хочешь мира, он будет. Многие войны кончались только благодаря тебе. Он поцеловал его, мягко и сладко соединив их губы. Едва отстранившись, он снова приблизился для нового поцелуя. И снова, и снова. — Сними доспехи, — прошептал Арсений, одним плавным движением поднимаясь на ноги. Он двинулся к террасе, и с каждым шагом тога таяла на нём. Его высокая обнажённая фигура остановилась у пышных кустов роз, бутоны словно потянулись к его ногам, чтобы обнять. — Ты прекрасен, — выдохнул Дима, не глядя выпуская из рук тяжёлые латы. Те с глухим звуком упали на каменный пол. — Я слышу это в твоих мыслях каждый раз, когда ты оказываешься рядом, — Арсений улыбнулся ему, хитро глядя через плечо. — А ты не подслушивай. — Ничего не могу обещать, — он развернулся и опустился на траву, неотрывно смотря в глаза Димы, приковывая к себе этим взглядом. — Иди ко мне, любовь моя. У Димы всё заныло внутри от того, что совсем скоро им вновь предстоит расстаться. Снова он будет там, где нет ничего от Арсения, ни крупицы его созидательной силы. Дима встряхнул головой, прогоняя ненужные мысли, и в три широких шага настиг Арсения. Он лёг в траву, нависая над ним, любуясь тонкими чертами лица, шеей, белыми плечами, сильной грудью, мышцами живота, его налитыми чреслами и длинными ногами с тонкими щиколотками и ступнями. Ему хотелось одновременно обнять каждую часть тела, сразу впиться губами в каждый сантиметр кожи, обласкать каждую впадинку и выпуклость. Он плотно прижался к Арсению, чувствуя трепетание его тела своим. Их ноги сплелись, а члены вмялись в друг друга, крепчая с каждым мгновением. Арсений тёплый и бархатный, от него пахнет грозой и мокрыми лепестками плодового дерева. Ни одна богиня не обладает таким ароматом. Дима поцеловал его губы, проник языком в рот, почувствовав ответ, и внизу живота всё свернулось в желании ещё больше. — Арсений, — выдохнул, спускаясь губами к шее. Это имя самое любимое из всех существующих. Он сам так назвал Апполона, когда они были на славянской земле. Там их не знали, принимали за людей и были рядом с ними свободными. Они провели в тех лесах и деревнях чудесные пару лет и ушли с новыми именами, которые дали друг другу. Арсений улыбнулся на его тихий выдох и прошептал в ответ: — Дима. Всего четыре буквы, а столь многое значат для бога. Дима сменил положение, навис над любовником, коленом развёл его ноги и лёг между ними. Но оторвать ладони от этого тела — преступление. Он вёл ими по груди, сжимал мышцы, ласкал розовые соски, ниже по бокам и животу, по бёдрам. Арсений отзывался мягко на прикосновения, с его лица не сходила лёгкая улыбка, он едва не мурлыкал под лаской. Закинул ноги Диме на поясницу и притянул к себе. — Бери уже, — проговорил, нетерпеливо потираясь крепким членом о Димин живот. — Весь твой. Дима повиновался беспрекословно. Вошёл влажно в тесный мягкий жар своего любимого, простонал от удовольствия и услышал ответный высокий стон. Арсения незримо стало так много вокруг него, со всех сторон, что казалось будто он тоже вошёл в него. В такие моменты мысли из вечно работающей головы Димы пусть не пропадают, но затихают, уступая место удовольствию, и он может, наконец-то, от них отдохнуть. Дима склонился, снова соединяя их губы в глубоком поцелуи, прижимаясь почти всем телом к его, чтобы чувствовать каждый вдох, стон, выдох, каждое движение, дрожь, даже мурашки на коже, и начал размеренно двигаться, как любит и он, и Арсений. Сильные движения тазом заставляли Арсения трепетать ресницами и кусать губы. Хорошо очерченные чёрные брови сходились к переносице в моменты, когда удовольствие горячим шаром прокатывалось от паха по всему его телу. Руки Арсения обхватывали Диму за спину и прижимают ближе к телу так, чтобы дышать одним воздухом. — Аполло, я пришёл поговорить! — вдруг раздалось громкое над их головами. Дима повернул голову и увидел Ареса, возвышающегося над ними. Любовники не шевелились, Арсений не спешил отпускать Диму, а тот и не собирался подниматься. Пусть для богов обнаженное тело — это, чаще всего, лишь обнаженное тело, но позволить Аресу увидеть Арсения так, как видит его Дима, он не мог. — Не подходящее время, Арес! — прорычал Дима. Бог войны заколебался. Афродим — его соратник и помощник на поле брани, пусть и иной раз против своей воли, но потому спокойные отношения между ними имели вес. Тем не менее настолько ли это было важно, чтобы стерпеть его приоритет в глазах Аполлона, когда речь шла о войне? К тому же Афродим часто сковывал ему свободу в собственной стихии. Арес перевёл взгляд с напряжённого лица Афродима на Аполлона. Из-за широких плеч бога познаний видны были лишь глаза Аполло, точнее даже взгляд. Тёмный, бушующий океан, метающее молнии грозовое небо, глубина самого мироздания угрожали ему из-под чёрных бровей. Когда над ними сгустились облака, и ветер усилился, Арес отшагнул смеясь. — Ничего, как разозлился, Аполло! Тогда поговорим, когда мы вернёмся, — внутри клокотала злость, но сейчас не время показывать свои эмоции. — Афродим, не забудь ничего из доспехов, будут циклопы. И он ушёл. — Совсем границ не видит, — пробурчал Дима, возвращая взгляд лицу Арсения. Тот засмеялся. — Ему ли уважать границы? Дима снова расплылся в теплоте к его смеху. Он зарылся пальцами в тёмные вихры и возобновил движение на этот раз быстрее и резче. Внезапное появление Ареса в такой интимный момент только разогнало кровь ещё больше. Звонкие стоны Арсения доносились до уходящего бога войны и всех, кто мог бы оказаться рядом. Ветер разносил их по округе. — Дима, — выстонал Арсений, не отрывая взгляда от лица любовника. — Хочу увидеть тебя на фоне травы. Без дальнейших разглагольствований Дима вышел из него и лёг на спину, и вот уже он смотрел на Арсения на фоне грозовых облаков. Такое соседство безумно шло его тёмным от возбуждения глазам. Арсений упёрся руками в Димины сильные плечи и насадился на член, а потом выпрямился, выгибая спину и поднимая лицо к наэлектризованным тучам. Руки Димы сами собой поползли вверх по его прекрасному телу. Он не признается Арсению, но в его доме, в саду, стоит статуя, повторяющая каждую черту Арсения, пусть и не передающая его естественного очарования. Арсений двигал бёдрами, на полной скорости приближаясь к кульминации, а у Димы слезились глаза от того, как он хотел их зажмурить от ощущений, но перестать хоть на мгновение видеть такого Арсения он отказывался. — Люблю тебя, — выдохнул Дима, сжимая ладонями арсеньевские бёдра до белых пятен на коже и чувствуя пик наслаждения. Арсений и так это знает, так же как знает Дима, что его чувства взаимны. Но выразить их в словах — такое простое желание, потакая которому, они чувствуют себя свободными, как были когда-то на славянской земле. — И я тебя люблю. Пока Дима снова надевал на себя одежды и латы, Арсений всё также обнаженный полулежал на траве у кустов роз. Бутоны закрылись в плотные конусы, листья склонились к земле, в тёмных сумерках едва можно было разглядеть что-то кроме общих форм. Впрочем, белёсое тело Арсения всё равно выделялось на темнеющей траве. Его всё ещё видел Арес, стоя за четыре стадии от него за небольшой рощей инжиров. В паху и груди горело от вида страстного и нежного акта между двумя богами. И злость не унималась. «Когда-нибудь, — подумал Арес, сжимая свои набухшие чресла, — ты будешь моим, Аполло. Моим на Олимпе и на войне. Ты будешь со мной, будешь повиноваться и следовать моим шагам. Ты одумаешься, и сделаешь войну красивой и величественной. Великой. И меня вместе с ней». В далеке Аполлон завязывал сандалии своему любовнику, всё ещё лежа на земле. Он легкомысленно улыбался ему снизу вверх и ластился к ногам. Арес едва сдерживал пламя негодования и гнева от этой картины. «Афродиму будет уроком путь через небытиё. Так он поймёт, что потакать твоему упрямству — ложная дорога!» — Арес невольно сжал ствол дерева, у которого стоял, так сильно, что молодая древесина разошлась под пальцами и треснула, истекая соком. Арсений услышал глухой звук из дальней инжирной рощи, он присмотрелся, но темнота и деревья там оставались нетронутыми, только ветер слегка колыхал из ветви. Ничего необычного. Он поднялся, одеваясь в тогу, обхватывая поясом тонкую сильную талию. Не мог себя заставить отойти от Димы. Он снова прильнул к нему в последнем перед отбытием объятии и поцелуем поставил на шее печать на удачу. Дима только сжал его крепче и попросил беречь себя. — Побеспокойся лучше о себе. — В этот раз Зевс больно зловеще распустил собрание. — Ты же знаешь, как он любит интриги, — улыбнулся Арсений и отстранился. — Прошу тебя, не задирай его, хотя бы пока меня нет рядом. Он дождался кивка от Арсения и спустился с порога террасы, направляясь к краю Олимпа. Как только его силуэт растворился на горизонте, Арсений открыл свою книгу. На новой странице тонкими буквами он выводил оберег, суть которого заключалась в том, что все шрамы, которые посмеют появиться на теле Димы, будут красить его, а если придётся отправиться в небытиё — это будет прекрасный, доблестный, яркий и величественный переход. Это единственная красота, которую Арсений готов подарить войне.