Утешить тигра

— я хочу извиниться, — так же тихо и отстраненно говорит Акутагава. Так же как и всегда. — и… — голос Ацуши дрогнул. — Всё? Они говорили тихо, словно боялись, что один неосторожный, лишний, громкий звук может разрушить эту идиллию. Это так странно, получить цветы, любимые цветы, от того, с кем ты сражаешься, будучи врагами… И странно стоять с ним в обнимку, уткнувшись ему в плечо, иногда тихо вздыхая, вздрагивая от неосторожного касания меж лопатками. Странно доверчиво льнуть к руке, ласкающей, заставляющей дрожать и тихо мурчать. Накаджима закрыл глаза, наваливаясь все тяжестью на тело Рюноске. Тот пошатнулся, уперевшись спиной в дверь, прижал ближе к себе, не переставая гладить по голове, иногда проходя меж волос пальцами. — и всё, — утверждая странность всей ситуации, произносит он. Произносит в самое ухо, от чего глаза, словно два обработанных камушка аметрина, зажмурились. Они стояли так еще некоторое время, молчали, обдумывая каждый свое и не зная, что ещё можно сказать. Накаджима немного отстранился, понимая чем-то таким, что можно было бы назвать тигриным чутьем, что их время уже истекает. Но серые, как грозовые тучи, глаза посмотрели на него с легким недовольством. Акутагава не хочет, чтобы сейчас это создание с мотором внутри отстранялось, переставая сотрясать его своим мурчанием. И он снова притягивает его, прижимает к себе настолько близко, насколько это возможно. Задействован даже Расёмон, что сейчас казался мягкой, теплой и скользящей, словно щелк, лентой, обвившей их обоих. Ацуши напрягся, готовясь в любой момент атаковать, разорвать эти путы. И Рюноске прекрасно видит всю бурю этих эмоций в двухцветных, противоположных друг другу, глазах. И он прекрасно понимает, что одно неверное движение и тигр, с которым он добровольно оказался в одной клетке, перегрызет ему глотку. — Джинко… — выдыхает он, снова кашляет, прикрыв рот рукой. Всего пару секунд и руки притягивают чужую голову ближе к себе. И по прежнему сухие губы мажут по чужим, царапая. Ацуши хочет отстраниться, тихо вскрикнуть, ударить. Но он не может, страх сковал его. Тогда, как чужие губы все еще прижаты к его, просто касаясь, передовая свое тепло. Руки Акутагавы сползли вниз, успокаивая, мягко касаясь спины, участка под затылком, слегка надавливая. Губы парня чуть раскрылись, мажа горячим языком по плотно сжатым губам, чуть раздвигая их, не более. Акутагава помнит. Надо быть мягким. И это кажется чертовски сложным и простым одновременно. Он не давит, не ломится напролом, как привык. Он действует мягко, стараясь быть аккуратным. Он лишь пытается добиться ответа. Но не настаивает, ощущая, как дрожит под его ладонями чужое тело, как губы сжимаются все плотнее, как в глубине грудной клетки зарождается тихий рык, как хвост в недовольном волнении бьет его по ногам. И он отступает. — ты хотел лишь извиниться… — взволновано шепчут слегка бледные губы. Щеки тигра краснеют, уши тоже. Он смотрит куда угодно, но не в лицо Акутагавы. — и я извиняюсь… — шепчет он ответ в ушко парня, а после касаясь чужих губ снова. Он снова действует так же мягко, уже не встречая сопротивления. И Ацуши закрывает глаза, раскрывает губы чуть шире, позволяя чужому проникнуть внутрь, ощутить странное волнение, странную ласку. Ощутить и получить ее в полном объеме. Накаджима тихо мычит, раскрывая губы еще шире, чуть поворачивая голову в бок, начиная дрожать. Рык довольного тигра, что в данный момент берёт верх над телом и разумом парнишки, переходит в такое же довольное урчание. Акутагава отстраняется, вываливаясь сухой смешок, вновь начиная гладить юношу по спине. А после их губы снова встречаются, уже более смело. Более желанно. Языки проникают глубже, лаская, заставляя тигра сдавлено всхлипнуть, тихо заскулить от этой ласки, вцепиться в чужие плечи. Ему нравится эти извинения.