Тайна переворота

      В этой зажиточной резиденции, слава JDH, температура внутренней территории полностью регулируема, да ещё позволяет выставить не одно значение на все комнаты, а, при желании, настраивать отдельно каждую. И не надо ничего проветривать или ждать, пока кондиционер за пару часов охладит какие-нибудь двенадцать квадратных метров на те же пару градусов. А такая чудо-техника ещё и не требует ни копейки – она буквально вмонтирована в стены, и работает по принципу, наверняка не известному даже самым мозговитым инженерам Иллии. Это одна из немногих причин, по которым Дилан может слегка меньше ненавидеть владельца этой самой резиденции, ведь даже сейчас, только вползая домой с громадными сумками после летней уличной духоты, он наконец-то ощущает, что его тело и сознание работают не на автоматическом режиме, а по реальным велениям самого Дилана. Будто воскресили. Приторно обожаемое им чувство, ведь на какие-то минуты да появляется смысл всего, чего бы он ни делал, и он блаженно лыбится с заварными мыслями: «И не зря оно всё, реально, как же я крут!». Он откидывает на пол чехол с тёмно-серым официальным костюмом, туда же поаккуратнее кладёт ноутбучную сумку и, в охапку держа пакет всякой жратвы, падает на гостиничный диван. Какое-то время он расслабленно, почти без задних мыслей смотрит на потолок, где лучится линейный подвес, а больше и не найдёшь ничего примечательного, но в этом и прелесть. Потом достаёт из пакета багет для утренних бутербродов и жадно откусывает его конец, оставляя зубами некрасивые выемки на французском изделии. Вот и мечта взрослой жизни.       День сегодня выдался чересчур активным. Заседания, бумажная работа, планировка и исполнение проектов… Зато в последующие он сможет полноценно спать до часу дня, а уже в оставшиеся часы заниматься канцелярской нудятиной и работой в организации. Дилан не знает, сколько ещё так будет продолжаться, а иногда забывает, зачем вообще это продолжается. Эти вопросы начинают мучить его как раз после всплеска дофамина, туманящего по прибытию домой. Не любит организм длительные радости.       Но какие-то жалкие парочка укусов хлеба не отобьют голод Дилана в это время, и ему всё же приходится встать с дивана на счёт раз-два-три и подогреть магазинный мясной рулет с яйцом в родной бумажной коробке.       Подождать тридцать секунд, поесть, и он займётся главным. Только тогда можно будет пойти на второй этаж. В вечернее время лестница и его комната наверху приобретают обрядный характер, что утяжеляет и едко напрягает всё происходящее, но не без прелести. Главное – предвкушение.       Звенит микроволновка – Дилан нервозно её распахивает и вытаскивает сегодняшний ужин, попутно обжигаясь, берёт вилку и снова валится на диван. Пора в очередной раз насладиться деньгами Солуса, раз сам Дилан от своей перманентной беготни получает лишь редкие гонорары и копеечку с пожертвований для НКО, и то, большинство этих денег идут на работу того же НКО. Укус за укусом — святое же это наслаждение — мясные блюда! Не совсем то, что он когда-то любил больше всей стряпни на свете, но пойдёт.       Ещё совсем немного. Нежелательно об этом задумываться раньше времени.       Трапеза подходит к концу, когда из съедобного остаются только листья салата, которые Дилан оставит кому-нибудь на когда-нибудь. Коробку он относит к холодильнику, вилку закидывает в посудомойку. Вот и всё. Пора приступать.       Он подходит к лестнице и неторопливо взбирается по ступенькам. Его, как обычно, в этот момент трясёт, совсем мелко и почти незаметно, хотя даже коленки едва-едва да скачут. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой, он всё выше и выше. Елозит ногтями по деревянным перилам с характерным низким поскрипыванием, в голове бессодержательный шум, чередующий грубые куски чёрного экрана, разнохарактерные воспоминания и фантастично утрированные фикции, среди всего преимущество в частоте отдаётся блёклому монохрому, а остальные кадры всплывают неоновыми миллисекундными брызгами с феноменальным для Дилана значением и вколачиваются в голову бездонным указным эхо, и сейчас он не знает, что с этим делать, во что вылить эти своры мыслей и в какое русло их загнать, но он помнит этот чопорный алгоритм и скоро точно поймёт, как жить своё завтра. Он знает.       Лестница позади. Осталось ещё немного, ещё самую малость. Дилан, сгорбившись, оглядывает идентичные друг другу двери, шаг за шагом приближаясь к своей. Он-таки запомнил её расположение, и поочерёдно открывать все теперь не приходится. Вот, трепетно зажимает ручку, несильно её толкает и видит блёклые очертания мебели, угловато плывущие по выдумке разума. Свет включать нельзя – перебьёт весь ритуальный настрой. Проходит дальше и садится на кровать; это же не работа, не составление ТЗ, а куда более церемониальная, глубокая процессия, требующая особеннейшего к себе отношения и только такого. Теперь он достаёт из сумки ноутбук, открывает его, водит чуткими пальцами по тачпаду и находит папку со скромным названием: «.». Сколько бы он ни думал над тем, как обозначить важнейший аспект своей нынешней жизни, что-то действительно стоящее никак не складывалось. Уж лучше так, чем дешёвая вычурность. В папке оказываются десятки и сотни видеозаписей. Дилан не прокручивает традиционно страницу вниз, а открывает относительно ранние файлы.       И видит его. Тут они вышли погулять, без определённой конструктивной цели и сенсационных предпосылок. Дилану хотелось чего-то сдержанного, ненавязчивого, потому в левом кофейном киоске заказал себе эрли, а вот он спросил о софе. Необычный выбор, даже забавный. Но спустя долгие размышления над этим случаем Дилан заключил, что он просто выбрал случайное название из перечисленных вариантов. Возможно, это был его первый кофе в этой вселенной. А вот пробовал ли он кофе в другой и существует ли там это понятие вообще — остаётся гадать. Дилан протянул бумажный стаканчик, он молча забрал. Он почти всегда молчал. Только в конце стал хоть как-то демонстрировать свои мысли и ощущения по поводу происходящего, и Дилану это понравилось до томного таяния в районе чуть выше печени. Но Дилан тоже знал, что это значило.       Полтора года прошло с момента, как Лололошка буквально улетел в другую реальность. Он всегда удивлял, и в тот раз тоже не поскупился на свою персональную магию: вспыхнувшая перламутровая маска очерчивала лицо пурпурным неоном, такого же цвета искорки пестрили и всю его фигуру, придавая Лололошке вид некоего около-божественного существа из мифологий, и утягивали туда, откуда он навряд ли когда-то вернётся. В то единственное место, которое он считал родным, и о котором не помнил почти ничего. Это даже было, в какой-то мере, обидно, но разрастить горькое ощущение не удавалось. Слишком много Дилан знал о Ло, чтобы истерить. Когда все искорки погасли, в небе точно вспыхнуло тёплое гало и скрылось через пару минут, как совершенный мираж.       За восемнадцать месяцев Дилан разрастил собственную новоявленную некоммерческую организацию «Iron life» и даже распространил её на другие города Иллии, хоть и не в таких масштабах, так как популярность понятия автоматонов в столичном Хэнфорде и провинциях заметно отличалась. Речь Ло в образе Джона недурно способствовала ситуации: автоматоны стали одним из самых обсуждаемых аспектов общества, а всевозможные митинги и даже парады участились настолько, что государство приняло решение о создании Межведомственного совета по интеграции автоматонов, куда зачислился Дилан от лица своей НКО. В дальнейшем он даже стал руководителем подкомитета по социальной интеграции, так как никто иной не мог так же понять очеловеченных машин, как машина. Он не был лицом авторитетного министерства или дорогостоящим международным экспертом, но по сей день, когда приходит его черёд говорить на собраниях, большинство замирают и смотрят с потаённым интересом, оценкой или равнодушной усмешкой. Дилан к этому привык – всё ведь не так плохо. Да и со временем ситуация начала меняться в лучшую сторону, ведь Дилан показывал себя с лучшей, наиболее человечной стороны, постепенно обучаясь и профессионализму, хоть это и не принесло ему всеобщее монументальное почтение. Но всё это — лишь рутинные мелочи. Главное то, что он этого добился. Не только общественного, в большей степени, принятия автоматонов как индивидуумов, но даже внимания со стороны властей, и теперь вопросом об их интеграции занимаются на государственном уровне! Вот только никто из них не знает, над чем работает и кого превозносит в личность.       Правда в том, что Дилан так и не нашёл способ сделать материковых автоматонов осознанными. Свои планы он всегда обсуждал с Саймоном, но даже у него не было на этот счёт идей. Оставалось только перепрограммировать их самостоятельно, и самим разработать искусственный интеллект, укладываясь во все требуемые рамки. Но создатель автоматонов и самой конструкции их осознанности – JDH – гений со знаниями тысячи миров и многовековым жизненным опытом. Ставить его навыки на один уровень с парочкой молодых человекоподобных ИИ – смех и только! В около свободное время они занимаются разработкой того самого ИИ, но выкроить это время – уже не лёгкая задача, так как Саймон пытается воссоздать имя JDCompany на местном и международном рынке, а Дилан без конца крутится вокруг всё большего количества проектов в совете и НКО. Солус представил единственный оперативный вариант – умело увивать уши и умы людей лапшой, выкраивая автоматонам место в обществе, и попутно заниматься разработкой их разума. Если внезапно заявить, что ни один из ныне существующих на материке автоматонов, кроме Дилана и Саймона, не является взаправду разумным существом, то чёрт знает, поверят ли люди в новую расу когда-либо ещё. И как бы Дилан ни бесился с этой идеи, как бы ни протестовал, она являлась единичным ныне ключом к осуществлению их цели.       Он по сей день врёт всем кого видит. Даже после рабочей рутины — встретил сегодня пламенного журналиста-любителя, который в лоб спросил: «А все автоматоны, выпускаемые ранее JDCompany, так же разумны и самостоятельны, как вы?», на что Дилан вычурно ответил: «Разумны — вполне, но из-за выставленных мудрёных ограничений не все автоматоны самостоятельны. Они как изолированные от мира дети, у которых единственное занятие на всю жизнь — выполнять однотипные родительские указания. Вы, возможно, встречались с такими в повседневной жизни. Но мы в «Iron life» стараемся им помочь. А то прикинь, тебя б мамка двадцать лет не отпускала дальше двух комнат и заставляла общаться с левыми людьми парочкой шаблонных фраз. И только их смысл ты б понимал. Треш, скажи?». Любит он так – фразы колкого старшеклассника после философических канцеляритов. Дилан долго привыкал к не полюбившейся ему официальной речи, к её вычурно-уклончивым оборотам, но так и не смог овладеть ей полностью. Скорее, даже не захотел, чтобы хоть какая-то доля честности к людям в нём осталась. После этого он не захотел пособачиться с фейковых аккаунтов на случайные и даже самые идиотские темы, как это было раньше, а с едким смиренным чувством заказал такси до дома. Он привык, и от этого становится только более тошно.       Последние несколько месяцев Дилан начал забывать, за что вообще боролся. За то, чтобы микроволновки могли покупать недвижимость? За то, чтобы телевизоры баллотировались в президенты? Всё ради этого? Какова тогда его роль в этой социально-политической пародии? Неужто он – главный сюр-персонаж, который пытается вознести личную драму до мирского порядка? От этой мысли становится до убогой дрожи страшно. Насколько же всё оказалось бессмысленным? Были ли его амбиции и надежды хоть в какой-то момент разумны, или каждую секунду он посвящал конченному бреду? Каждую секунду, с того момента, как он стал свободным, живым. И столько долгих месяцев и даже лет он, ведомый этим бредом, лгал и продолжает лгать всем вокруг. Лгать грязно, бессовестно и даже дико, о чёртовой новой расе в мироздании. И большинство верит, ведь о природе этой «новой расы» не знает никто – цепляются за умные фразы и, казалось бы, объективные рассуждения, Саймон же научил искусству вуалирования правды. Его винить нельзя; просто противно. И ничего Дилан с этим сделать не может.       И Дилан не знает, на кой чёрт продолжает просыпаться по будильникам на каждую минуту, тратить часы на гнетущую работу и ежедневно видеть восхищённые лица ребят из НКО, если последние искорки веры потухли ещё около полугода назад. Вся эта мишура: «Нам только нужно время. Дилан, мы осознали себя сами, и мы поможем сделать это другим, мы в силах» помогала только в самом начале, но Дилан знает, что теперь Саймон тоже не особо-то в это верит. Да только поздно: они увязли по уши в рутине фертильного всеобъемлющего самообмана, чьи зачатки начали прорастать не в десятках или сотнях людей, а в тысячах и миллионах. Культивация зашла слишком далеко для безболезненного истребления. Дилан изредка прикидывает, что будет в самом конце, когда автоматоны и в правду начнут приниматься за полноценных личностей и граждан и, о Боже, это пугает. Ведь все они – точёные механизмы, реагирующие на всё по кодовой книжечке в их системных центрах. Они не такие, как Дилан. Они бездушны. Возможно, так и пройдёт вечность Иллии, в союзе людей и металлических оболочек, в искренность которых первые будут безотказно верить, как в вещь бытовую, а возможно, каким-то навороченным образом правда вскроется, и вот тогда Дилан уже не сможет просто наблюдать за всем с позорной горькостью. Общественное порицание? Арест? Масштабы всеобщей ненависти к нему могут дойти и до убийства, а если говорить про состояние самого общества, то оно попросту растеряет смысл в любых своих действиях. Но первый исход всё-таки реалистичнее: люди веками будут верить автоматонам и вязать собственные судьбы за счёт них, алгоритмических машин лишь со скудным подобием ИИ. У этих автоматонов нету мыслей, эмоций, им никогда не больно и никогда у них не разгораются моменты, когда они искренне хотят заплакать или кого-то обнять. Они, в отличие от осознанных автоматонов, лишь бытовые приборы. Дилан это знает и продолжает лгать.       Это невыносимо. И так было не только вчера и сегодня, но будет ещё и завтра, послезавтра, послепослезавтра, и ещё сотни одинаково лицемерных дней, которые он однажды завершит коррупционным переворотом. Это последнее, что хочется вспоминать в объективном плане будущего. Для ужаса перед этим событием, как и перед многим другим в нынешней жизни Дилана, даже нету конкретной обоснованной цели. Чисто по ассоциациям глаза начинают бегать в поисках укрытия. И он нашёл такое – безвозвратно удалить все данные со своим сознанием из электронных устройств и потихоньку скинуться в доменную печь. Но он частенько даёт себе реальную пощёчину, когда в голове проскальзывает эта соблазнительная идея. Дилан ненавидит убегать. Не может без напряга есть, спать, когда знает, что вокруг происходит то, чего он не понимает. Не может он оставить какое бы то ни было дело на волю судьбы, на «Будь что будет». Быть таким безответственным омерзительно, да и попросту недопустимо. Даже боязно. Но боязнь теперь везде, куда бы он ни глянул. Она где-то рядом, надменно тянет все чувства, щекоча, крючками с засечками, когда он видит людей на улице, проводит конференции, занимается документами. Адская беспомощность опутала всё его существо.       Поэтому каждый вечер Дилан здесь. Отвёл себе на всё про всё часы с восьми вечера до двух ночи, чтобы и успеть он мог при любых обстоятельствах, и держащие в тисках сроки были. Он наказал себе, что обязан помнить о Ло. Ло является самым прямым напоминанием и доказательством того, что Дилан выжил. Это осознание холодно сковывает некоторые потаённые желания, о вечном заточении которых можно только мечтательно догадываться. Если бы всё пошло по пути более угловатому, то Дилан мог бы сгореть вместе со всеми автоматонами на острове, перед этим, возможно, полетев здравоохранительными системами и кукухой. Омерзительная смерть: ты не осознаешь и не контролируешь свои действия, не понимаешь, что происходит, потому что функция «понимания» у тебя в принципе не особо развита, если не отключена. Да, именно так – омерзительно. Но Дилан смог это избежать, и он вполне принимает, что случилось это только благодаря Ло. Этот мироходец-чудотворец не отпускал его до самого конца. Ло думал именно о нём, о Дилане, а не о собственной грандиозной выгоде и спасении своей же шкуры, когда пробирался в лабораторию JDH и восходил через трупы по мафиозной конструкции. Подслушка его чудаковатого бормотания об этом заставила Дилана как-то особенно смутиться.       Лололошка – личность чересчур подозрительная на первый взгляд. Он редко выказывал кому-то особое отношение, уж тем более негативное, заискивающе дарил незначительные презенты всем вокруг и в любой момент времени, никогда не заводил разговор первым, а вставал прямо перед целью и с выжидающим любопытством сверлил её солнцезащитными линзами в кричащей оправе, старался поддерживать нейтралитет в любого рода ситуациях, при этом имел явные сверхчеловеческие способности, разношёрстные галлюцинации и футуристические кошмары вместо покойного сна. Точно отбитый маньяк-психопатина в заученных клише. Заведёт тебя куда, а потом и не выведет. Вот только Дилан знал о Ло всё, что Ло сам о себе мог знать. Сначала заметки со всеми душещипательными подробностями его личной жизни, а затем и контроль над всей этой жизнью в целом – бесконечный мониторинг телефона, хоть и от безысходности, прослушка и по возможности прослежка всех его действий, начиная от утреннего почёсывания Персика и разговоров с ребятами из хауса, заканчивая вымоганием денег у прохожих и скотобойнями в мафии. Со временем Дилан понял, что Ло и в правду не имеет далёких таинственных намерений, а просто уживается в обществе как может, и стало намного легче иметь его подле себя. Вообще когда можешь во всех масштабах и подробностях наблюдать за чьей-то жизнью, начинаешь себя ощущать явно спокойнее. Дилану дичайше это нравится. И ощущение, и сам процесс слежки. Теперь он это признаёт спокойно.       И от того, что теперь следить за Ло не может, всё та же боязнь наливается очередным волновым гребнем. Беспомощность Дилан ненавидит куда больше овощей, идиотов-ненавистников автоматонов и открытых тюбиков зубной пасты. Но в борьбе с ней выходит ничья, когда он пересматривает записи с телефона Ло, будь то сплошные голосовые нарезки или сопровождаемые реальной картинкой. Этим он как правило и занимается в промежутке между восьмью вечера и двух ночи, но в особо загруженные активностью дни, как этот, хочется простого, не упитанного корыстью – вспомнить тот неизменно мешковатый силуэт, ни разу не чёсаную шевелюру, грубые углы лица и курносый нос, и в общем всё его существо со скромными манерами, и тогда Дилан смотрит не глазами Ло, а своими, за ним со стороны наблюдающими. Записи с них он тоже поместил в эту папку. Что-то несущественное внутри тает и цветёт в бессмысленных направлениях, лишь на эти отточенные моменты пудря внутренности кистью-кабуки, и становится, в своей чахлой мере, хорошо. Ничто иное не имеет значение в этот момент. В самом этом действии нету надлежащего смысла, пользы для его рабочей жизни, но Дилан не хочет становится тем, кто без этой бессмысленности сможет существовать. Тогда он ничем не будет отличаться от принтеров и стиральных машинок, и вера хотя бы в своё существование и та сгинет. Опять страшно.       Не стоит только этой бессмысленности посвящать много времени; Дилан переключает запись и смотрит уже от лица Ло. Всё то, что ранее внутри растаяло, начинает ядовито бурлить и выбиваться из кожи томными пиками. А вот это – как раз то, зачем он по определению сюда приходит. Благодаря этому остаётся ощущение, что всё идёт так, как и должно быть, даже если верить этому ощущению кажется омерзительным. А ещё, мнимый контроль заводит.       На экране монотонно сменяют друг друга сморщенные в пикселях улицы, посылки и люди, его очертания тоже скользят и мечут в углах, а рука Дилана липко волочется от простыни к джинсам. Грязная, мерзотная часть ритуала, которой Дилан всё же не противится, потому что заводит до накала систем и добавляет в них новые пленяющие краски впервые за долгие года. Благодаря ним он знает, что ещё живёт. Столько ощущений за вечер – да он живёт похлеще гиперактивных богачей! Да, это жизнь, во всех её самых блёклых оттенках.       Быть кем-то озабоченным – значит жить и чувствовать. Так он заключил, и от собственного заключения без ума уже год. Теперь он не обязуется стыдить себя за непристойные мысли и навязчивые желания-мгновения, а разрешает их спокойно воплощать в жизнь. Так он хоть как-то разбавляет её штукатурную основу. Чуть-чуть выше, потом глубже, снова дальше. Саймона дома нет — в последнее время они пересекаются редко из-за разных графиков, но он точно всё слышит и всё знает. Не только об этом – обо всём. Уже давно, но так ничего и не может предпринять, да надо ли? Их судна пока на лавирующем, хлипком плаву, но если одно решит пихнуть другое с излишним волнением, оба могут опрокинуться кокпитом к солёным глубинам. Тянуть время стало их любимым занятием.       Но гвоздь вечерней программы, манящая за маской прелесть, горячо желанная награда – экран. Нельзя от него отвлекаться. Движения ближе-дальше, выше-ниже.       Это не награда; это догмата. Каждый день, в отрезок между восьмью вечера и двух ночи, он здесь, потому что обязан жить. Папка «.» его священное писание, хотя тут корректнее сказать священный медиатекст. Во время его проигрывания разум Дилана заколачивается неосязаемыми мыслями, властными оккупантами. И их слушаются. Иного выбора нет, Дилан знает. Они – вся нынешняя суть существования, весь Дилан целиком и полностью, с пят до макушки, с рутины до философии. Им нету названия, нету даже кротких черт, зато есть они сами в тугих узлах сухого сознания. Все они берут начало с него. Потому что каждые поздние сумерки Дилан бесстыже не отводит размытых издавна глаз от него.       Дилан скучает.