В скорлупе

Рокэ ещё не успел сложить крылья, спускаясь на площадку каменного гнезда, как уже почуял: что-то не так. Тревога сквозила в виноватых переглядываниях слуг, в пальцах Кончиты, перебирающих складки юбки, в напряжённом поклоне Хуана и каменной неподвижности его крыльев, замерших за спиной. — Соберано, — начал было Хуан, но Рокэ качнул головой, прислушиваясь к тонкой, едва слышной трели, доносящейся из внутренних покоев. — Да неужели, — пробормотал он и, коротко усмехнувшись, слетел на нижний ярус, на ходу сбрасывая плащ. Вместо того, чтобы оставить его слугам, скомкал плотную ткань в руках, перекинул через локоть и прошёл в свой кабинет. Взгляду Рокэ предстало именно то, что он и ожидал увидеть: пара крупных желтовато-серых скорлупок на морисском ковре, проломленный остов яйца, укатившийся в угол, — и виновник всего этого беспорядка, забравшийся в кресло. Он сидел тихонько, сведя острые лопатки, подобрав под себя худые длинные ноги, с тревожным любопытством поглядывая на потрескивающее в камине пламя. — Ну, здравствуйте, юноша, — Рокэ слегка наклонил голову, рассматривая надорского птенца. Кажется, никогда ещё не доводилось видеть таких, только что вылупившихся — и чтобы так близко, руку протяни, прикоснись… — Удачное время вы выбрали, нечего сказать. Надеюсь, хотя бы не напугали Кончиту до полусмерти, когда выбирались. — Я Ричард, — звонко донеслось в ответ. — Здравствуйте, эр Рокэ. — Без эров, будьте любезны, — Рокэ слегка поморщился. — Хватит и монсеньора. — Монсеньор, — отозвался Ричард, слегка хмурясь. — Я не хотел никого пугать, просто пытался выбраться и… — И вы мне не открыли сейчас ничего нового, — Рокэ пожал плечами. — Яйца имеют обыкновение трескаться. Лучше встаньте-ка, — он крутанул в воздухе ладонью, — повернитесь. Серые глаза распахнулись шире, дрогнули светлые ресницы. Мальчишка подался вперёд, опираясь на подлокотники, нетвёрдо поднялся на ноги, поворачиваясь боком. Меж лопаток у него густо пробивался детский пух, серый с желтизной, в цвет скорлупы. Два маленьких крыла подрагивали, а над тонкими прозрачными перепонками и ниже, на пояснице, голая кожа натянулась мурашками. Пальцы Рокэ покалывало от желания дотронуться, легонько взъерошить, прочувствовать, так ли мягок пух, как кажется, прижаться к гладкой коже, впитывая тепло. Разумеется, делать этого не следовало: было видно и на глаз, что с крыльями всё в порядке, мальчишка не повредил их, выбираясь из скорлупы. И на том спасибо. Слегка наклонившись к нему, Рокэ набросил свой плащ ему на голые плечи. Не хватало ещё простуды в первый же день. Ткань скользнула было вниз, мальчишка поймал, прижал на груди ладонью. Должно быть, ему померещился во всём этом ритуальный жест — он потянулся встать на колени, Рокэ удержал за плечо. — К чему? Меньше оруженосца мне нужен только духовник. Нижняя губа мальчишки беззащитно дрогнула, он хотел что-то сказать — Рокэ поморщился: — Я вас не собираюсь выбрасывать из гнезда, не выдумывайте. Места хватит, еды более чем вдоволь. Окрепнете, сбросите ваш пух, встанете на крыло — тогда и летите куда вам вздумается. Кадык на гладкой шее вздрогнул. — Я слышал, как вы пели мне, монсеньор. И что говорили. Тут уж Рокэ удивлённо поднял брови — и мальчишка выдохнул: — Мы слышим, мы всё слышим, пока мы там, — он покосился на разбитую скорлупу. — Разве вы не помните? Я всё знаю, что говорили на площади. Рокэ беззвучно вздохнул, припоминая: высокий помост, слепящее глаза солнце, распустившие хвосты Лучшие Люди Талига, катящие к себе отобранные ими яйца — белые, золотистые, сияющие. Внутри ждали своего часа унары, будущие оруженосцы. Одно яйцо, самое большое, Арамона даже не удосужился вытащить на свет — оно лежало в тени под помостом. Сильвестр, старый филин, уже успел нашептать кое-кому, что породу Окделлов, своевольную, мятежную, не стоило бы продолжать. А в то утро он и вовсе успокоился, сонно щурил жёлтые глаза: говорили, что вместо живого яйца Мирабелла породила на свет камень, что из него никто никогда не вылупится… — Было очень холодно, — шепнул Ричард, — страшно хотелось спать. А вы сказали: «Я, Рокэ Алва, Первый маршал Талига, беру под своё крыло Ричарда, герцога Окделла». И я решил, что обязательно вылуплюсь. Хоть чтобы посмотреть на вас. — И как, — Рокэ сглотнул, помедлил, — посмотрели? Ричард приподнял руку, подрагивающие пальцы замерли, словно не решаясь потянуться к волосам Рокэ, — и дёрнулись, тронули самый кончик иссиня-чёрного крыла. — Вы горячий, — выдохнул он. — Я всегда чувствовал, греете меня вы — или отходите, оставляете кому-то другому. Слышал, как вы ступаете — у вас лёгкая походка, пружинистая — как вы спешите ко мне вернуться, обнять. Как ваши перья тихонько шуршат. Как вы вынимаете пробку из бутылки, как льёте вино. И «просыпайтесь, Ричард, на вашем месте я бы давно показал всем этим голубям и павлинам, что вы за птица…» Вы знали, что я не камень, — подушечки пальцев едва погладили перья Рокэ, вновь отпрянули. — Что я живой. — Мне было любопытно, что из этого выйдет, вот и всё, — Рокэ пожал плечами. — У тебя нет долгов передо мной, как нет их перед тобою у меня. — Вы меня согрели, — Ричард упрямо поднял подбородок. — И все слышали ваши слова на площади. — О вражде между Алва и Окделлами тоже все слышали, — хмыкнул Рокэ. — Или, может, для тебя это новость? — Я знаю только, что говорила моя мать. Я должен узнать больше, — мальчишка тряхнул головой. — Позвольте мне следовать за вами эти три года, эр Рокэ. — Вы просчитаетесь, предупреждаю, — Рокэ лениво потянулся. — У меня нет ни малейшего желания возиться с неоперившимися птенцами. Я раздражителен, особенно когда мои когти свербят и шрамы ноют на погоду. Через день-другой вы будете жаловаться, что я вас заклевал. — Буду, — Ричард вздохнул. — Я страшно люблю жаловаться. Быть может, моя скорлупа оттого и треснула наконец, что она не могла больше выносить моё нытьё. — Ужасно, — Рокэ покачал головой, шире раскрывая крылья — и Ричард качнулся к нему. — Вот прямо сегодня с вечера и начнём. Посмотрим, как у тебя с реакцией, прежде чем ты станешь учиться полётам. Широкое чёрное крыло прикрыло русую макушку.