Часовые прошлого

Июнь 1965-го, г. Ленинград Иногда есть преимущества в том, чтобы быть действующим сотрудником спецслужбы. Например, можно эффективно решать проблемы, которые иначе просто не возникли бы. Да, не завербуй меня тогда Барышев, где бы я был, думает Саша Белов. Работал инженером, скорее всего. Или лежал безымянными костями под Сталининградом, или на Синявинских высотах, или ещё в тысячах возможных мест. Нет смысла думать о неслучившимся. А в настоящем он смог не только вывезти Генриха на экскурсию в Советский Союз, но и организовать им возможность просто погулять по городу. Почти без присмотра. – Вот тот тип в коричневой кепке и рубашке с короткими рукавами, – говорит Генрих без пояснений. Но за столько лет совместной жизни слова давно не нужны. А послушал бы их кто со стороны – вообще не смог бы временами уследить за темой беседы. Иоганн кивает. Генрих верно определил одного из сопровождающих. С утра за ними следили трое, сменяя друг друга. – Куда теперь? – Кладбищ я насмотрелся на жизнь вперёд, – отвечает Генрих, как будто прийти на Пискарёвку была не его идея. Летний день прохладен. Генрих вздрагивает и поводит плечами. Дело не в физическом холоде. Значит… – Пошли пешком до Васильевского острова? Там красиво. Часа за три дойдём. Генрих улыбается. – Я в отпуске и никуда не спешу, а шпикам полезно держать себя в форме. Они поворачивают направо от мемориального комплекса и идут вдоль широкой, зелёной и тихой дороги. Людей вокруг нет, редко проезжают машины и можно спокойно говорить по-немецки. – О чём думаешь? Генрих закуривает, выпускает дым, не торопится с ответом. – О том, что за такое количество жертв войны, все приговоры Нюрнберга – пыль. Большинство бывших наци живёт и здравствует, даже политическую карьеру делают, – он хмыкает, – я, например. – Ты – совсем другое дело. Ты участвовал в сопротивлении и не совершал военных преступлений! – Саша повышает голос. – Не заводись. Ты как всегда считаешь, что я исключение из правил. Но это так только для тебя. Вон их, целое кладбище, тех, кто был для кого-то особенным. Братом, матерью, любимым человеком, лучшим другом. Белов не помнит точно, когда впервые Генрих начал… нет, не побеждать в их спорах, а доносить свою точку зрения столь качественно, что её нельзя было не учитывать. Давно. Вот и сейчас, он признаёт правоту Генриха и одновременно с ним не согласен. Ещё больнее признавать, что Шварцкопф действительно особенный для Белова. Самая опасная тайна, хранимая на виду. Соглядатай тихо идёт на расстоянии около семидесяти метров, разговоров не слышит. И жучков на них нет. – А как ты считаешь было бы справедливо? – интересуется Саша. – Я не знаю, – спокойно отвечает Генрих. – Я уже много лет не оперирую категорией справедливости вообще. Смотри, прошло двадцать лет. Уже выросло первое поколение, для которого большая война – только рассказы. В нынешней молодёжи нет страха. Нет страха жизни, это хорошо, но нет и страха, что от их действий начнётся новая большая война. Белов молча идёт рядом. Они проходят промышленные задворки, немного блуждают, потом выходят на остановку «Институт цветного телевидения» и Саша думает, что коллеги совсем мышей не ловят*. Саша думает о том, что ему до сих пор снятся кошмары. Поездки в концлагеря, обстрелы, и то, как он ползёт к танку. Он просыпается со стоном, и первым делом вцепляется в Генриха, как утопающий за спасательный круг. А утром Генрих варит ему кофе и отказывается даже слушать извинения за синяки. Вот такая штука, психика человеческая. Во время войны Вайс держал разум Генриха. Теперь уже много лет наоборот. – Как ты думаешь, для нас война когда-нибудь закончится? – спрашивает Вайс. – Если даже отбросить нашу работу, – тихо говорит Генрих, – войны в нас обоих столько, что закончить мы её сможем только испустив последний вздох. Мрачно это, думает Белов, хоть и правда. Не с их восприятием привыкать к миру, два десятка лет уже, а не привыкли. – Но есть и плюс, – Генрих поворачивает голову к Саше, смотрит тепло, – на этой войне мы уже давно вместе. «Вдвоём – против кого угодно», – мысленно соглашается Белов, смотрит в глаза. Такую крамолу нельзя произносить вслух, даже уверенным, что прослушки нет. Но Генрих слышит. И кивает в ответ. Они идут долго, город постепенно открывает набережные, виды, мосты – всё то, за чем едут туристы. Они проходят Тучков мост, попадают на Васильевский. Саша к тому моменту уже рассказывает истории из жизни в Ленинграде. Весёлые и совсем неопасные. У аптеки они останавливаются, Вайс закуривает и видит, как внутрь заходит мужчина, примерно их ровесник. Он выглядит ничем не примечательно, но Саша привык обращать внимание на всё, даже мельчайшие, детали. Что-то заставляет приглядеться. Саша продолжает курить, и Генрих понятливо никуда не дёргается, стоит у бледно-жёлтой стены. Вскоре мужчина выходит из аптеки, в руке зажата упаковка валидола. Он выходит, не смотря ни вправо, ни влево, и только губы шепчут: «Леля». Белов затаптывает окурок и говорит. – Идём дальше. – Всегда.