Потом стало тихо

Каким бы разорительным ни был развод Мастера, он всё ещё оставался просто неприлично богатым, учитывая недвижимость в таком шикарном районе, как Найтсбридж, и не просто какую-то, а пентхаус с видом на Гайд-парк. Очевидно, ему нравилось располагаться выше кого бы то ни было. Интерьер лаконичный, современный и безликий, за исключением пары занятных деталей интерьера: вместо картин на противоположных стенах гостиной расположились два плаката в позолоченных рамках: "Vote for Saxon" и "Saxon is your man". Это совсем не похоже на дом, где жил Гарри в детстве, заваленный книгами и прочим хламом, но, по крайней мере, чувство юмора у него осталось таким же странным. — Давай-ка посмотрим, с чем мне предстоит иметь сегодня дело, — говорит Мастер, — Раздевайся. — Прямо здесь? Окна во всю стену не занавешены и комната ярко освещена, и хотя маловероятно, что кто-то может увидеть происходящее, Доктор все равно испытывает чувство неловкости. Будто собирается выставить себя напоказ. Мастер склоняет голову набок. — Ты с самого начала собираешься не слушаться моих приказов? Я над этим поработаю. Конечно, это будет очень забавно, но не для тебя. Не заставляй меня говорить дважды. Вероятно, это должно быть имитацией публичного представления без присутствия реальных зрителей. Доктор выполняет приказ без особого изящества; он уверен, что выглядел бы неестественно, если бы попытался вести себя соблазнительно. Обнаженный, он вряд ли представляет собой привлекательное зрелище, и сам это понимает. Слишком худой, слишком долговязый. Просто длинная полоса пустоты, как шутливо говорит Донна. И со шрамами — не уродующими, но тем не менее заметными. Он рад, что Мастер не спрашивает, откуда они взялись. Скорее всего, он уже знает, раз у него есть досье на бывшего врача Джона Смита. Мастер, несомненно, способен получить доступ к чьей-либо личной информации путём подкупа или шантажа, особенно если речь не о секретных данных. Или, возможно, о пережитом Джоном можно догадаться и так. В наши дни на планете есть множество мест, где человек с медицинским образованием и нездоровым идеализмом может получить подобные отметины. Доктор, который ушел на войну и вернулся сломленным… совсем не исключительный случай. Джон просто один из многих таких же, просто... выживший. Ему очень повезло сохранить жизнь, так ему сказали. Можно считать, родился заново. Но, чтобы родиться, сначала нужно умереть. По его ощущениям, так и случилось: человек, который живет сейчас, одновременно он сам и кто-то другой, кто-то, рожденный из гнева, боли и беспомощности, и оба находятся в одном беспорядочном кошмаре. Говорят также, что ему следует двигаться дальше, и Джон бы с этим согласился, но проблема в том, что он всегда хочет того, что у него было раньше, а не чего-то нового. Он хочет вернуться назад, а не вперед. Вернуться к определенности, к пониманию того, что он из себя представляет. А без будущего в медицине, без своих романтических планов по спасению мира, кто он теперь на самом деле? Было бы проще, если бы все, через что Джону пришлось пройти, было собрано в один файл, который он бы просто передал, ничего не объясняя, кому-то другому, кто мог бы судить его и говорить, что делать. Потому что он все еще не может заставить себя заговорить об этом, даже с самыми близкими ему людьми, такими как Ро… Мастер щелкает пальцами перед лицом Доктора. — Сосредоточься. Не отвлекайся. Ты предложил себя для моего развлечения, так что будь последовательным и иди до конца, если только не хочешь закончить прямо сейчас. Или я тебя выгоню, — должно быть, он это имел в виду. Все еще в костюме, только с ослабленным галстуком, так что разница между ними становится всё более очевидной. Лишенный одежды и какого бы то ни было подобия достоинства, Доктор теперь не владеет ничем, кроме своего тела, которое можно ранить, и разума, который изранен и так. — Ты должен быть наказан за то, что отвлекся, — продолжает Мастер, — Руки на уровне плеч. Держи их так. Кстати, напомни, какое у тебя стоп-слово? — Галлифрей, — Доктор говорит это, не задумываясь, хотя с другими людьми всегда использовал простую красно-желто-зеленую систему, нечто универсальное и безличное: красный означает "прекратите это", желтый - "мне нужна передышка", зеленый - "все в порядке". Его ответ, должно быть, является отголоском мыслей о детстве, когда они играли в "Войну времени" и придумали целую планету, подлежащую уничтожению. Почему тогда эта игра казалась веселой? Что-то нечитаемое мелькает в выражении лица Мастера. Удивление? Удовлетворение? — О, значит, ты помнишь эту нашу маленькую игру. Мастер медленно обходит его, пока Доктор стоит, раскинув руки, словно витрувианский человек. Проводит пальцем по его ключице, плечу, предплечью. Щекотно касается с обратной стороны ладони, где, по видимому, ещё заметен слабый след после того, как Доктор недавно поймал хлыст голой рукой. И не жалеет об этом — жалкое подобие Дома не остановился после стоп-слова своей сабы, и кто-то должен вмешаться в таких случаях, если поблизости нет персонала. Ну, возможно, он сожалеет о том, что использовал свою рабочую руку, это было нерационально. — Я раздумываю, что с тобой сделать в первую очередь, — говорит Мастер, — Так много возможностей. Я знаю, ты пробовал разные варианты. Ты когда-нибудь чувствовал прикосновение лезвия к своей коже? Флоггера? Violet wand? Другими словами... есть какие-нибудь пожелания? — А ты смог бы подавить меня? Это звучит слишком похоже на мольбу, поэтому Доктор поспешно добавляет, надеясь замаскировать это под вызов: — Делай всё, что угодно, я не сдвинусь с места, обещаю. — Хм. Всё, что я захочу? Правда? Звучит заманчиво. Ну, хорошо: никаких ограничений, и ты не двигаешься, пока тебе не позволят. Начиная с этого момента. И он резко выкручивает сосок Доктора. Тот вздрагивает, но быстро берет себя в руки. Конечно, это не считается нарушением позы. — Ого, ни вздоха? Ни стона? — насмехается Мастер, в порядке эксперимента царапая ногтем растревоженный сосок, — Ну что ж, разве это не лишает жестокость всей привлекательности? Ничего, мы поработаем над этим. Я уверен, позже ты станешь более красноречивым. Его пальцы пробегают по груди Доктора, вверх, вниз и снова вверх, и останавливаются у впадинки между ключицами. — Ты вырос выше меня, это несправедливо — жалуется Мастер, — Мы должны что-то с этим сделать... Встань на колени. Но руки не опускай. Я хотел бы посмотреть, сколько времени потребуется, прежде чем ты не сможешь больше держать их, а это рано или поздно случится. Конечно, так ты нарушишь наш уговор, и мне придется наказать тебя. Так и есть, рано или поздно Доктор проиграет; это всего лишь предлог для наказания. Как приятно для разнообразия иметь предсказуемое будущее. У Доктора возникает искушение сразу же сдаться, но гордость не позволяет. Нет, следует продержаться еще хотя бы немного, оказывая сопротивление неизбежности. Вероятно, недолго, поскольку он не в лучшей форме. Он уже чувствует себя таким измученным: мышцы ноют, все тело молит об отдыхе, а ведь они еще даже не начали. Но Доктор сделает все возможное, чтобы не разочаровать. Мастер прав: он сам предложил себя, так что стоит, по крайней мере, приложить усилия. Он действительно встает на колени, пусть и не очень-то ловко. Будет ли беспокоить Мастера то, что все это его явно не заводит? Или для него дело совсем в другом? Мастер лениво скользит ладонью по сухожилиям на шее Доктора, затем берет его за подбородок и приподнимает его лицо. — Так намного лучше, — признает он, — Назови меня по имени. Гарри? Доктор чуть не произносит это, но: — Мастер, — выдыхает его рот. Очевидно, это правильное решение — тот хищно ухмыляется. — Повтори еще раз, громче, — И Доктор так и делает, несмотря на боль в горле. Это выходит хрипло, почти чувственно, хоть и непреднамеренно. Мастер одобрительно похлопывает его по щеке, достаточно сильно, чтобы это напоминало пощечину. — Вот и все. Вот как ты будешь обращаться ко мне. Его рука скользит вверх с явным намерением схватить за волосы, но по пути касается лба Доктора — и внезапно возвращается назад, задерживается там, прижавшись к нему. — Черт. Ты пылаешь, как печь! — Это просто простуда, — неуверенно возражает Доктор, — Я в порядке. К сожалению, его голос становится еще более хриплым. Мастер скептически смотрит на него сверху вниз. — Да неужели. У тебя явно жар. Не хочу показаться ответственным человеком, но ты не в подходящем состоянии. Опускай руки. Вставай и одевайся. Когда Доктор опускает руки, он испытывает минутное облегчение, но затем его догоняет мысль о собственной недальновидности. Он был уверен, что Мастер подбросит его обратно после приема в исследовательском центре, так что у него с собой нет ни пенни, и о вызове такси не может быть и речи. Ему придется сесть в метро и попросить у кого-нибудь мелочь, чтобы расплатиться за проезд. Это не в первый раз, но ещё никогда не приходилось делать это в смокинге. Это будет выглядеть эксцентрично (более мягкое слово, чем "глупо"). Даже сама мысль о том, чтобы выйти куда-то посреди ночи, дрожа от холода, искать ближайшую станцию, а потом ещё ждать бог знает сколько времени, пока кто-нибудь сжалится над ним, внезапно кажется невыносимой. Это гораздо хуже, чем стоять в напряженной позе или быть измученным. И что его ждет, к тому же? Ничего. Никто. Холодная, пустая, безмолвная квартира. — Я не хочу уходить, — выдыхает он едва слышно срывающимся голосом. В уголках глаз скапливаются слезы; это трогательно и жалко, но Доктор не может ничего с этим сделать. Он так устал, и не только физически. Он знает, что облажался и не имеет права просить, но он делает это, отправляя к черту самоуважение: — Не выгоняй меня. Пожалуйста. Чего он не ожидает, так это того, что чужая рука взъерошит его волосы, на этот раз не дергая, а просто мягко поглаживая. — О, ты идиот. Конечно, ты никуда не пойдешь. — Нет? — выдыхает Доктор, — Ты все еще хочешь...? Мастер садится перед ним на корточки. — Ты имеешь в виду, хочу ли я все ещё сотворить с тобой невыразимо ужасные вещи? Ещё как. Но я бы предпочел, чтобы ты при этом находился в добром здравии и полностью сосредоточился на том, что я делаю. Поверь, для этого понадобится вся твоя выносливость. Я не собираюсь быть снисходительным, я хочу разрушить тебя и собрать обратно по кусочкам. — Но... Если это невозможно прямо сейчас… Почему ты позволяешь мне остаться? — Это сбивает с толку, и Доктор должен знать. Чего он ожидает еще меньше, так это того, что Мастер опустится рядом с ним на колени, обхватит его голову обеими руками и уткнётся лбом в его лоб. — Ты бы все равно остался после. У тебя бы все болело, ты бы охрип от криков и был бы явно не в состоянии куда-либо идти. Так в чем разница? Если у тебя жар, я уверен, ты чувствуешь себя примерно так же. — Но ты ничего не сде... — Действие это всего лишь один крошечный момент. Всё остальное происходит внутри тебя. Он вжимается лбом в лоб Доктора, чтобы подчеркнуть свои слова, а затем притягивает его к себе, грубо, почти болезненно. — А теперь закрой глаза и слушай. Просто слушай. Я расскажу, что я сделал. В конце концов я выбрал трость — тонкую, длинную, гибкую. Немного старомодно, ничего необычного, но эффективно. Представь: ты все еще на коленях, а я размахиваю ею в воздухе, чтобы было слышно свист. Ты невольно вздрагиваешь, зная, что будет больно. Ты знаешь, как это чувствуется, поэтому ты готовишься к этой боли, ты думаешь, что справишься, ведь бывало и хуже. Но первый удар по плечам заставляет тебя ахнуть и пошатнуться вперед. Ты быстро возвращаешься в прежнее положение, чтобы не разозлить меня, но когда раздается еще один удар, становится ещё хуже. Тебе приходится сдерживать шипение. Ты хочешь перенести это стоически, ты это делаешь, но это такая сильная боль, огненная полоса поперек твоей спины, а потом еще одна, и еще. Говоря это, Мастер выводит ногтями линии между сведенными лопатками Доктора, снова и снова пересекая их. Это чувствительно и немного щекотно, но совсем не больно. Впрочем, Доктор хорошо представляет, какими должны быть ощущения. Этот огонь ему знаком. Доктор едва заметно вздрагивает при воспоминании об этом, но Мастер замечает и это мельчайшее движение. — Да, вот как это бывает. Ты хочешь выдержать, но это причиняет боль. Очень большую боль. Ты сбиваешься со счета, вздрагиваешь при каждом ударе, трость натыкается на свежие рубцы и режет твою кожу, и ты не знаешь, когда это прекратится. Так что это не будет трусостью, если ты издашь тихий звук, даже не крик, даже не вой. Давай, попробуй. Порадуй меня. Застони на выдохе. Это глупо, но Доктор устал, он плывет по течению и разваливается на части, удерживаемый только руками Мастера и его голосом, поэтому он стонет, не задумываясь. Ему становится странно хорошо, он не знает почему. — Так-то лучше. Сделай это еще раз, — подбадривает его Мастер, — Теперь на каждом выдохе. Дыши вот так, я буду поддерживать тебя до конца... Да, отлично... И еще раз... Все позади, закончилось, но боль осталась, и еще какое-то время будет больно. Ты можешь сказать мне, что это так. Я хочу услышать это. — Больно, — неуверенно произносит Доктор, словно пробуя слово на вкус. — Хороший мальчик, — хвалит Мастер, гладя его по волосам, — Ты можешь сказать и громче. Я не стану думать о тебе хуже из-за этого. Это то, что Доктор не мог сказать никому другому: ни тогда, когда ему действительно было больно, потому что он отчаянно пытался держать себя в руках, ни потом, потому что зачем жаловаться на то, что уже закончилось? Да и кому было бы интересно слушать? Казалось, лучше промолчать или заговорить о чем-нибудь другом (о чем угодно, кроме этого). Но теперь не находящие раньше выражения чувства возвращаются к нему — ужасное одиночество, боль и отчаянная борьба с самим собой. — Больно, — всхлипывает он, уткнувшись в плечо Мастера. Отстраненно он осознает, что дрожит, но Мастер крепко держит его, не отпуская. Это странный опыт, кажущийся нереальным; Доктор не помнит, чтобы кто-то когда-либо обнимал его вот так, и не понимает, зачем Мастеру понадобилось это делать. Но, по крайней мере, объятия — отличная возможность спрятать лицо. Ему это нужно прямо сейчас. Они долго остаются в таком положении. В конце концов, чужие пальцы снова скользят по спине Доктора, напоминая, что он все еще почти обнажен, но это не похоже на сексуальную ласку, скорее ленивая игра на пианино. — Теперь лучше? Наверное, нужно найти тебе что-нибудь из одежды вместо костюма. Ты такой чертовски высокий, не думаю, что тебе подойдет что-нибудь из моей одежды. Может, толстовку с капюшоном и спортивные штаны? Они будут слишком короткими для тебя, но я уверен, что ты переживешь это унижение. Впрочем, я мог бы сделать пару фотографий, чтобы напомнить тебе об этом позже. Прошло много времени с тех пор, как Доктора кто-либо фотографировал, с какими бы целями это ни делалось. — Зачем ты это делаешь? — бормочет он, уткнувшись в изгиб шеи Мастера, — Почему ты так добр ко мне? — Добр! — усмехается Мастер, — Никогда не говори так на людях, мне нужно поддерживать репутацию. Нет, на самом деле, я очень, очень эгоистичен. Видишь ли… Когда-то, давным-давно, у меня был друг. Этот глупый, любопытный мальчик с веснушками и ослепительной улыбкой. Он хотел путешествовать по миру и увидеть все его удивительные места. Мы договорились, что когда-нибудь сделаем это вместе. Думаю, я скучаю по нему. Кажется, я ему нравился. — Да, это так, — ответное признание звучит так легко, к удивлению обоих. — Интересно, что с ним случилось, — задумчиво произносит Мастер после паузы. Доктор издает смешок, похожий на сдавленное рыдание. — Многое. — Он расскажет мне об этом. Не сразу, но расскажет. Я хорош в допросах, так что у него не будет другого выбора, кроме как рано или поздно заговорить. И в данный момент… Я просто хочу, чтобы он вернулся. Я хочу сохранить его. Это все. Этого достаточно. Разговор будет нелегким. Дело в том, что Доктор может быть постоянно сбит с толку тем, каких отношений он хочет с людьми, но он стремится к тому, чтобы нравиться им, и он знает, что привлекателен, когда уверен в себе, весел и гениален. Но как насчет тех моментов, когда он грустен, зол или груб? Если он расскажет о том, что держит при себе, он будет именно таким, поэтому предпочитает молчать. Но если его вынудят это сделать? Может быть, это заставит его открыться. Но с чего он вообще начнет? Была война… — Ш-ш-ш, не думай сейчас, ты подумаешь об этом, когда я тебе скажу, — раздается голос Мастера. Словно у них телепатическая связь, или, возможно, Доктора просто так легко прочитать. В любом случае, гораздо спокойнее, когда знаешь, что кому-то интересны твои мысли. — И как это будет, ты и я...? — бормочет он. — Пока не знаю. Как насчет такого варианта: я буду злым гением, который держит в плену измученного героя — это будешь ты, если еще не догадался. На мой взгляд, с этого ракурса открываются отличные перспективы. Можем обсудить детали позже. Установишь законы, ограничивающие насилие, так сказать, ты же любишь это, не так ли? Но в целом, я полагаю, мы могли бы назвать это "дружбой с ущербом". — Ты говорил, что ни с кем не дружишь, — к удивлению Доктора, эти слова звучат почти обвиняюще. До этого момента он не осознавал, насколько его задели небрежно брошенные Мастером слова. Мастер задумчиво хмыкает. — В норме — нет. Но я не очень зациклен на том, чтобы придерживаться нормы. Я могу сделать исключение. Одно. Он взъерошивает волосы Доктора и отстраняется, как можно предположить, несколько смущенный своими собственными словами. — А теперь давай переоденемся и поедим, прежде чем мы решим, нужны ли тебе какие-нибудь лекарства. Может быть, ты и можешь питаться одними закусками, как ты это называешь, но мне нужна нормальная еда. Я ужасно проголодался. И помни, ты все еще должен мне, если тебя так волнует музыкальное сопровождение в клубе. А ты расскажешь мне, что случилось с тобой? — хочет спросить Доктор. Может быть, он сделает это позже, когда они вернутся к серьезному разговору. Если подумать, они не так уж сильно отличаются друг от друга сейчас, уйдя слишком далеко от тех времен, когда вместе гуляли по лугам, а над ними простиралось бескрайнее небо. Тогда они были бессмертны и непобедимы, уверенные, что смогут стать кем захотят, когда вырастут. И посмотрите на них сейчас, оба проводят время в шуме и суете "Вэлианта", задерживаясь допоздна, потому что дома никто не ждет. И потому что каждое возвращение похоже на последствия очень напряженной БДСМ-сессии, только без физических повреждений. Но, может быть, это время закончилось. Одна крошечная мысль вселяет в него надежду, и, честно говоря, Доктор боится позволить ей укорениться в своем сознании, но это происходит вопреки его желанию: что, если он больше не одинок? Мастер помогает ему встать — Доктор немного неуверенно стоит на ногах — и наполовину угрожает, наполовину обещает: — О, сколько всего я с тобой сделаю, когда тебе станет лучше... — это звучит одновременно зловеще и ободряюще.