Туши костёр

      Ночь. Лес. Тьма, густая и непроглядная, окутывала все вокруг, словно черный, пропитанный ядом бархат. Лишь небольшой клочок света отгонял этот мрак танцующим пламенем костра, создавая небольшой островок спокойствия в недружелюбном мире. Это был единственный щит двух, нет, единственных людей от холода, окончательного безумия и от самой тьмы.       У костра, на твердой земле, сидел Уилсон. Его безучастный взгляд, затуманенный усталостью и тоской, был устремлен в сторону огненных языков. В его красных, от какого-то воспаления, глазах отражалось отчаяние, холодное и бездонное, как море Постоянства. Его пальцы, худые и изувеченные, отбивали по земле неритмичный такт, словно пытаясь сохранить остатки здравомыслия старой, ещё не забытой, но уже и не ясной, мелодией.       Напротив Уилсона, с другой стороны костра, сидел Максвелл. В своих руках он перебирал старые и новые чертежи, перечитывал заметки, листал многочисленные страницы Кодекса Умбра, что-то писал на клочках папируса и постоянно бормотал себе под нос. Это бормотание было совсем невнятным, так что ни единого слова не получилось бы разобрать, даже если бы кто-то действительно хотел это сделать. Было трудно даже сказать, на каком языке неудавшийся фокусник бормочет. Лицо Максвелла было бледным, а его и без того тощее тело теперь выглядело так, будто оно и вовсе лишено всяких мышечных и жировых тканей. Его глаза покраснели от недосыпа, а мешки под ними были мрачным свидетельством бессонных ночей, проведённых в попытках найти выход из этого проклятого мира.       В отличие от Уилсона, Максвелл еще не утратил надежду. Вернее, он отказывается признавать, что потерял её. Как отказывается признавать многие из своих ошибок и заблуждений. Но он всё ещё, всё равно упрямо искал выход, всё ещё пытался вырваться из этой пучины безысходности, из этой теневой клетки. Он не хотел сдаваться, не хотел оставаться в этом кошмаре. Не хотел остаться здесь навсегда.       Уилсон же слишком долго выживал в этом мире, чтобы суметь сохранить желание жить. Он был измотан, измучен, изувечен. Теперь его сердце, пережившее гораздо больше, чем казалось возможным, больше не билось так яростно или воодушевлённо, как когда-то. Он был подобен увядшему цветку, лишенному сил и воли к жизни. Словно выцветшая и искажённая картина. Будто… будто… не важно, кто он сейчас и кем был раньше. Ведь теперь ему никем не стать. Никогда.       Внезапно, Максвелл подскочил на месте. Его лицо было искаженно гримасой неизмеримой злобы и ненависти. В руках он сжимал Кодекс. Сжимал до побелевших и без того бледных пальцев. Быстрее, чем успел осознать Уилсон. Быстрее, чем сам фокусник успел осознать свои действия, он бросил книгу в огонь. Почти сразу же из объятой жадным огнём бумаги вырвались чёрные всполохи теней, растворившихся где-то наверху. В ту же секунду с неба посыпались крупные хлопья снега, ознаменовав приход нежеланной зимы. Тяжёлое дыхание Максвелла на мгновение прекратилось, когда он понял, что натворил. Он только что сжёг одну из немногих вещей, которые могли приблизить или вовсе обеспечить их освобождение. Судорожными движениями, голыми руками Уильям достал остатки книги из огня, но было уже поздно. Теперь на руках Максвелла был пепел его надежд и свежие ожоги. Он упал на землю, приняв позу эмбриона и закрыв лицо руками. Тихие всхлипы запели дуэтом с треском дров в костре. Запели мелодию, некрасивую и насмешливую. Такую никто бы не хотел услышать. Не сейчас. Не здесь. Не они.       Уилсон оторвал свой взгляд от языков пламени, танцующих как ни в чём не бывало. Он посмотрел на своего друга, а потом на испорченное им небо. Из неизмеримой черноты возникали белые точки и медленно падали на землю. Так же и учёный с фокусником: возникли в черноте, в этой же черноте и падут на землю, холодными и безликими кусками материи. Ни людьми, ни трупами, ни даже предметами. Просто… материей. Ничем не отличающейся ни от чего. Уилсон нерадостно усмехнулся. Его пальцы на мгновение перестали отбивать ритм. А затем приступили за отбивание нового, не похожего на прошлый. Взгляд учёного снова был прикован к огню.       — Серым мокрым пеплом в душе рисует. Не поминай, дружок, Дьявола всуе, — Уилсон начинал напевать вспомнившуюся песню. Хотя это больше было похоже на шёпот или бормотание, чем на пение. Тем не менее, эти слова заглушал треск костра и всхлипы фокусника. — Ни у кого не проси, не ходи по краю. Имей контакты тех, кто тебя опознает. Всегда надейся на лучшее, но и сам не плошай.       На этих словах учёный издал несколько печальных смешков. «Ну да, конечно, «надейся на лучше». На какое лучшее? Где это лучшее? Нет его! Нет и не было! Не было и не будет! Смех, да и только…»       — По костям блаженных ведёт дорога в Рай. Кристально ясные мысли, всегда горячее сердце. Но на холодном ветру нам никак не согреться, — Уилсон лёг на землю, сложив руки на животе. Холод тут же провёл невидимой рукой по его спине, но Уилсону это было неважно. Ничего не важно. Максвелл перестал всхлипывать и сидел на земле, но всё ещё закрывал лицо руками.       — С неба падал первый снег, вместе с ним падал и я. В этот самый тёмный век, Бог отвернулся от меня, — Уилсон продолжал напевать песню, уже не настукивая мелодию. Да и кому нужна мелодия, если её не слышно? — Мёртвых звёзд неясный свет. Всё ближе мёрзлая земля. С неба падал первый снег, вместе с ним падал и я.       Уилсон замолчал, то ли посчитав достаточным напетые строчки, то ли не вспомнив последующие. Треск брёвен стал единственным звуком в округе на долгие минуты. Слишком долгие, чтобы быть минутами. Снег уже лежал тонким слоем на земле, но он не собирался прекращаться. О нет, пока здесь не будет сугробов чуть ли не до пояса — конца снегопада можно не ждать. Да его и так никто не ждёт.       — Слушай, — наконец, прервал тишину Уилсон, обращаясь к Максвеллу. — Помнишь, как мы впервые здесь встретились?       — Помню, — тихо ответил фокусник и убрал руки с лица, печально уставившись в костёр. — Мы подрались, чуть не умерли, передохнули, перекусили и снова подрались.       — А потом решили идти под ручку, чтоб не идти на плаху, — тихо смеясь, Уилсон стряхнул снег с головы.       — Забавно, — попытался улыбнуться Максвелл. — Мы тогда портал строили. По началу строили. Разные. То туда, то сюда, то откуда-то оттуда.       — Хорошо было тогда. Думали, что своим умом сможем сами создать себе выход. Но нет, обломились. Увидели с другой стороны силуэты, а потом хрясь! — Уилсон ударил по земле. — И портал не работает. И больше не работал. Как бы мы его не переделывали.       Вновь воцарилась тишина на ближайшие минуты. Лишь треск костра и всполохи искр, когда Уилсон подкидывал ветку или бревно в огонь, выделялись на никаком фоне.       — Помнишь портал в руинах? — спросил фокусник, ближе придвигаясь к костру.       — Мы столько времени с ним разбирались, а когда активировали и обрадовались, он нас засосал и выплюнул на поверхности. Боже, сколько же мы потеряли… — Уилсон приложил руку ко лбу, вспомнив потерю снаряжения и материалов.       — И пещеры тогда изменились. И руины. И весь наш прогресс по их изучению. Заново пришлось рисовать карты, строить лагеря, искать руины.       — И много раз чуть не умерли, — учёный попытался слепить снежок из снега, но тот был слишком рыхлым.       — Но не умерли. Мы всё ещё живы, — Максвелл провёл пальцами рядом с костром, где лежали остатки Кодекса. Он непроизвольно сжал зубы до скрипа. «А живы ли? Или мы просто так, уже умерли, а в гроб лечь забыли?»       — А живы ли? — спросил Уилсон, будто прочитав мысли мага без магической книги. Тихое хихиканье учёного заполонило освещённое пространство, а потом тот снова ударил по земле, заметно сильнее на этот раз. — Да где мы живы то?! Где?! Отсюда нет выхода, а здесь мы просто потихоньку дохнем!       — Уилс, послу…       — Что «Уилс»?! Что «Уилс»?! — учёный поднялся на ноги. Его красные глаза были полны слёз. — Посмотри вокруг! Видишь что-нибудь? Нет? И я нет! Потому что нет у нас нихуя! Всё! Всё просрали! А туда посмотри, — Уилсон указал куда-то вверх. — Снег! Зима! Настала зима, а у нас нихуя для неё нет! Мы просто сдохнем, раньше, позже, но сдохнем, медленно и мучительно. Блять, да мы прямо сейчас умираем! Сидим и умираем!       Уилсон замолчал, приводя сбившееся дыхание в норму. Зимний воздух жёг лёгкие.       — Мы обречены, — наконец, Уилсон сел обратно на землю.       — Наверное, ты прав. Опять, — вздохнул Максвелл.       — Да когда я был не прав в последний раз? Только когда впервые поверил тебе. Если бы я только…       Уилсон замолчал. «Постепенно становится холоднее. Без тёплой одежды будет туго. Без лагеря и снаряжения — ещё хуже. Да и что толку с прожитых дней, если выхода нет. Так и придётся бороться за жизнь, пока это не станет физически невозможным. А потом смерть. По любому она не будет быстрой. Нет, этот мир не настолько великодушен. В нём вообще души нет»       — Слушай, — Уилсон обратился к Максвеллу, направив свой взгляд в небо. — Туши костёр.       — Что? — удивился Максвелл.       — Туши костёр. Так будет проще. Сам ведь понимаешь.       — Почему ты меня просишь?       — А у меня просто духу не хватит, — Уилсон лёг на покрытую снегом землю и закрыл глаза.       Фокусник ничего не ответил. Он посмотрел на костёр, собирая последние мысли в кучу. «Действительно… проще»       Максвелл сгребал снег в кучу, чтобы им потушить огонь, сразу и наверняка. Ему пришлось потратить пару минут на это, а потом ещё несколько, чтобы собраться с духом. И, наконец, в тишине свет исчез. Тьма поглотила последних людей.       Шипение в темноте раздалось дважды.