Тёплый вечер

      Веранду освещали последние лучи летнего солнца, что скрывалось за дальним горизонтом, образуя где-то там новый рассвет. Пожалуй, поставить раскладные сиденья под навесом, оказалось безупречной затеей. А небольшой столик между ними – как раз под прохладные напитки – только дополнял композицию. Здесь, собственно, и рождались в последнее время новые идеи для тех же новых композиций, что у Фредерика, что у Антонио. Лето этого года выдалось особенно жарким, и выползать на улицу физически возможно лишь вечером, когда приближающаяся ночная прохлада начнёт входить в свои законные владения, как происходит в мире уже много веков.       Фредерик поставил на стол прохладную бутылку вина, прямиком из погреба, и два бокала. Затем устало опустился в кресло, блаженно вздыхая. Семь вечера. Свет не выжигает глаза, темнота не заползает в душу для очередных откровений, но уже под коньяк. И почему только ночью пробивает на разговоры о личном... Днём и не решаешься высказать всё, часто скрываешь мелкую обиду или проскальзывающую злость, а потом на небе зажигаются звёзды, луна, и язык уже не поддаётся контролю. Композитор глядит в даль, там где стоят зелёные-зёленые деревья и размеренно качаются в такт ветру. Наверху поют птицы. Это называется безмятежность.       — О чём-то задумались, мистер Крейбург? – Антонио медленно подошёл сзади и положил тёплые руки на плечи. Его длинные чёрные волосы заплетены в хвост для удобства. Фредерик закинул голову назад, встречаясь взглядом со скрипачом. Тот мягко улыбался и нежно поцеловал молодого человека в лоб, а затем сел на соседнее кресло. — Не сказал бы, что задумался, – пожал плечами композитор. — Скорее просто наслаждаюсь грядущими часами без утомительной жары, – он разлил спиртное по бокалам, взял в руки свой, они с Паганини чокнулись и оба отпили немного – для разогрева. — Замечательное занятие, мой дорогой, – Антонио тоже устремил взгляд на природные пейзажи двора их дома. Молчание не являлось чем-то неудобным, так что разговоры не мешали естественным звукам. Где-то пролетела стрекоза, где-то зашумели листья, где-то послышались проказы соседских мальчишек с их очередной игрой в какие-нибудь догонялки. Фредерик подумал о том, чтобы вынести проигрыватель и поставить какую-нибудь пластинку. Антонио думал, как было бы славно усадить приятеля к себе на колени и послушать музыку.       Крейбург минут через пять молча поднялся и зашёл в дом. У них была одна общая комната, где оба практически каждый день музицировали. Вдоль стены стояли шкафы: один с книгами, другой с записями нот, а третий – с виниловыми пластинками. Пианист перебирал небольшую стопку, думая, какая мелодия подойдёт под настроение выдавщегося вечера. И нашёл несколько идеальных. Довольный собой, Фредерик вернулся с проигрывателем и несколькими дисками подмышкой. Антонио лениво проводил его глазами, не задавая лишних вопросов, скорее даже соглашаясь с не выдвинутым предложением. Наконец заиграла музыка, расслабленная и в меру радостная. Не сидеть же им с серьёзными лицами под Моцарта или Бетховена? Перед тем как сесть, Фредерик подошёл к Паганини и чмокнул в щёку, но вернуться на место не смог: скрипач требовательно взял его за руку, усаживая к себе на колени. Пианист удивлённо выгнул бровь, но не сопротивлялся. — Мне кажется, Вы стали слишком наглыми в последнее время, мой драгоценный, – тон был серьёзным, но Антонио знал, что это всё фальш. — Быть может, быть может... – мужчина подал чужой бокал коллеге и выпил немного сам. Пианист цыкнул.       Так они замолчали ещё на несколько минут, протяжных и вполне приятных. Паганини ненавязчиво поглаживал пианиста по спине, а тот прислонился щекой к тёмным волосам. — Вы сегодня весь день играли, – негромко произнес Фредерик. Просто констатировал факт. — А что, надоел Вам своими потугами? – скрипач издевательски ухмыльнулся. — Пф, потуги, – сказать, что музыка Антонио была самой восхитительной вещью в жизни Крейбурга – не сказать ничего. Она всегда медленно входила в его сердце, заставляя содрогнуться на тревожных нотах и ликовать, когда мотив становился торжествующим. Она гениальна. Она наполнена бесконечной страстью Паганини, незримыми печалями его судьбы, и простыми радостями мгновений. Фредерик не догадывался, что практически все те страсти, печали и радости обращены к нему. И что вселенская любовь, наполняющая их души, греющая грудь не хуже джина, проявляется через бессмертный поток музыки. Какая-то найдёт своё место на партитурах, а какая-то будет записана в воспоминаниях, так и останется чем-то личным, тем, что будет известна только им двоим.       Солнце практически скрылось. Стало прохладнее, и было решено взять ещё спиртного. Только позже. Фредерик приобнял скрипача за шею, другой рукой притягивая его за подбородок к себе. Их губы коснулись в ненавязчивом поцелуе, поначалу мягком и трепетном, подобно крыльям бабочки, постепенно он становился более жгучим. Крейбург запустил пальцы в локоны на затылке, Антонио обеими руками поглаживал спину. Отстранившись от усталости, они смотрели друг другу в глаза, находясь почти без сил. Внешность Паганини типично итальянская: карие глаза, чёрные волосы и брови, только ростом он оказался выше среднего роста соотечественников и кожа его не смуглая. Может, это из-за болезней, пережитых в детстве. Фредерик же вполне похож на немца, но глаза не небесно голубые, а серые, как пасмурное небо, что приходилось по душе им точно также, как ясная погода. Он тоже высок, но ниже Антонио на голову. Скрипач переложил ладонь на щёку пианиста, поглаживая большим пальцем. — Вы очаровательны, мистер Крейбург, – тихо сказал он, перед тем как снова слиться в поцелуе. Ощущалась теплота, когда они вот так прижимаются друг к дружке и ощупывают всё в границах доступного, вежливо изучая уже давно изученное, чтобы обнаружить новое.       Удивительно, как исследовав каждый сантиметр тела, приличными и не слишком способами, можно заново получать яркие эмоции, словно в первый раз. Как в тот первый раз, когда наедине в спальне был проведён весь вечер, а потом и вся ночь за взаимными ласками и длинными беседами о сокровенном. После того дня Фредерик перестал скрывать таинственные пятна на коже, сопровождающие пианиста с появления на свет. А как нежно Антонио выцеловывал их, не выпуская Крейбурга из рук ни на минуту, пока не закончит...       Они отстранились, чтобы выпить остаток вина в бутылке. Пластинка уже перестала играть, но этого никто не заметил. Становилось совсем темно, но оттого не менее притягательным казалось любоваться прикрытыми глазами, сквозь густые ресницы. Не менее приятно оставлять горячие поцелуи на подбородке, скулах, щеках, шее, ключицах. Антонио едва коснулся ладони композитора, но вдруг почувствовал, что та холодная. Он сразу накрыл руку пианиста своей, их пальцы соединились. Так нежно, так мягко... Крейбург шептал признания в любви куда-то в макушку, пока Паганини умело гладил и проходился губами по чувствительным местам. Через некоторое время они остановились, просто сидя в несчастном кресле, скрепив ладони. Тишина.       — Вы хотите послушать то, что я сочинил, Amore mio? – Фредерик выучил некоторые ласковые названия на итальянском, с которыми к нему обращался скрипач. И отвечал взаимностью. — Разумеется, Mein Liebster, – Паганини довольно усмехнулся и поцеловал композитора в висок. Тот немного неохотно поднялся с колен, поправляя одежду на себе. Как только Антонио тоже встал на ноги, он опять взял чужую ладонь в свою, хоть та больше не казалось вынутой из ледяной проруби.       Они вошли в кабинет, включили лампу. Угол комнаты, где стоял письменный стол, залился светом. Паганини наскоро размял длинные пальцы, смазал смычок канифолью и приступил к игре. Положил скрипку на плечо, зажал пальцами струны в нужных местах. Чувственная мелодия окутала их, подобно сигаретному дыму. Только никотин не сравнится с зависимостью от музыки. Фредерик внимательно слушал, его душа то ли сжалась, то ли наоборот, двинулась навстречу звукам. Антонио нахмурился, сосредоточившись и вспоминая свою дневную импровизацию. Он был так прекрасен, так прекрасен, когда находился во власти скрипки, пытаясь подчинить её себе. Волнение заполнило всё нутро Крейбурга. Стало то ли больно, то ли до одури приятно. Сознание плыло, захваченное гением, имя которому скрипач дьявола. Сердце будто драли шипы алой розы, расцветающей в грудной клетке музыканта, как и новое сочинение Антонио расцветало в его умелых руках. В какой-то кульминационный момент он остановился, переводя дух. Лента сползла с волос, они вновь стали растрёпанными, не аккуратными, и именно такими они искренне нравились Фредерику. Пианист подошёл к нему ближе, запуская пальцы в локоны. Снова. Затем приблизился к губам Паганини, сминая его нижнюю между своими. Он отпрял через минуту. — Я люблю Вас, Тонио, чертовски люблю, – тот тихо посмеялся. — Может, это всё вино? — Не в коем случае, – Фредерик вцепился в воротник мятой рубашки, притягивая скрипача к себе, с большим рвением целуя его, периодически отрываясь от тонких губ на другие места. — Я тоже люблю Вас, и Вы даже не можете вообразить, насколько дороги мне, – Антонио притянул ладонь любовника к себе, целуя пальцы того. У обоих имеются мозоли, правда, у скрипача они страшнее. Но они равнозначны по боли в спине и пояснице, потому часто помогают друг другу небольшим массажем, чтобы снять болезненное напряжение мышц. — Tesoro, сыграйте и Вы мне что-нибудь, пожалуйста, – Паганини прошептал это в ладонь вот Фредерика, принесённую к губам, после чего вновь поцеловал его. — Как скажите, маэстро.