Разве это плохо — бояться?

Рон привык бояться. Настолько, что страх стал для него не основой для выброса адреналина, а перманентным состоянием существования, что, в целом, даже снижало стресс, но все еще сильно портило жизнь. В детстве он боялся пауков и оборотней, страшных тварей, которые могут одним укусом убить или сломать ногу после чего ты бесполезным мешком картошки проваляешься в кровати, пока твои товарищи проворачивают временную петлю и, слава богу, вопреки привычке, не вокруг своих шей. Сейчас монстры преобразились, их не победить заклятьем, сбить на старом фордике, даже не наорать хорошенько, нет. Эти монстры засели внутри, глубоко, копошатся и роются в душе. Один из монстров — страх уделить детям мало внимания. Он очень любит Розу, ему нравится играть с ней в шахматы, отвечать на различные вопросы, а когда не знает ответа, выдумывать его на ходу, заканчивая предложение словом «шутка» и смотреть, как она смешно на него злится. И он любил Хьюго, непоседливого, озорного, обладающего Уизливской «скромностью» и перенявший от дедушки любовь к экспериментам с маггловскими предметами (чем доставил много головной боли ему и Гермионе). И Рон смотрел на двух этих непосед, говорил с ними, шутил с ними, придумывал игры или рассказывал про простенькие заклинания, как вдруг в голове начинало клинить: а не многовато ли внимания ты уделяешь Розе? Не чувствует ли Хьюго себя обделенным? Не станет ли из-за этого он забитым, неуверенным в себе мальчиком, который каждым своим действием будет пытаться доказать, что он чего-то стоит? И Рон боится. Приходит после работы, уставший и измотанный новыми нелепыми поручениями (кто-то взорвал все унитазы на цокольном этаже), все равно садился и уделял час времени детским проблемам. Потому что эти дети — любовь, которую не разлить по бутылкам с зельями, хрупкие чашки, которые не соберешь ни одним заклинанием, настоящее искусство, которое ты рисуешь своими словами, действием и бездействием. И Рон каждый раз боится подобрать не те краски. Потому что, как человек, вечно допускающий ошибки, он знал: если ты думаешь, что все делаешь правильно — ты ошибаешься. Если ты думаешь, что все идет по плану — ты ошибаешься. И как в этом лабиринте выйти на верную тропку и не свернуть с нее в темный лес: видит бог, он не знал. На фоне этого даже борьба с темным лордом как-то теряется, ведь там видишь цель и не видишь препятствий, дорога прямая и ведет тебя к развилке, где либо смерть, либо победа. А семья это дорога с бесконечным количеством поворотов, круговых движений и светофоров, которые всегда загораются красным, стоит тебе подъехать поближе. И Рон боится. Боится, что за спокойствием семейного быта, забудет, на ком этот семейный быт держится. Гермиона, в меру строгая и не в меру дисциплинированная, уверенно и твердо держала их дом в порядке, умудряясь работать и воспитывать детей. И он помогает ей, конечно он ей помогает, но каждый раз боится, что делает недостаточно. Боится, потому что страх это его первая реакция, боится, потому что не мог видеть будущего, боится, потому что у зубочистки эмоциональный диапазон, быть может, будет даже выше, чем у него. Рон говорил ей спасибо каждую ночь перед сном, каждое утро перед уходом на работу, он смотрел на нее восхищенно и трепетно, не мог иначе. Она была воздухом для утопающего, теплым костром для замершего, прохладным ветром в жаркую погоду, была запахом любимых духов и ароматом пирога у дома, который сделала мама, пока ты играл во дворе. Она была этим всем, а он был просто парнем, которому повезло. И, конечно, он боится. Ночами он боитсяспать, потому что слышал, как она плачет, шепчет в сонном бреду, чтобы ей не делали больно, чтобы Беллатриса остановилась. И он обнимает ее крепче, потому что прекрасно знает эти кошмары. Он обнимает ее крепче и жмет к себе, говорит что все нормально, что она дома и у нее есть семья. Говорит, что любит ее. И тогда она затихает, ее дыхание становится ровнее, а руки больше не сжимают его спину до боли. И Рон боится, потому что прекрасно знает эти кошмары. Во сне он умирает от разрыва каждую ночь, во сне его поедает Нагайна, во сне к нему приходит Фред и под шум заклинаний и криков что-то шепчет, но Рон никак не может различить этих слов. Ему снится война, снится, как он снова становится тем мальчишкой, который опускает взгляд и стыдится каждого своего действия. И Рон любил того мальчишку. Неуверенного, глуповатого, но остроумного и готового пойти на многое ради друзей. Как-то раз Гермиона спросила его: — О чем ты думал, используя заклинание со сломанной палочкой? Хотя, ведь совсем не думал, да? А он думал. Он всегда думал наперед, хотя по нему и не скажешь. И в тот день, когда Малфой назвал ее грязнокровкой, у Рона перед лицом пронеслось все: что будет, если он сделает это, что будет если не сделает, и что будет если палочка сработает неправильно. Но он сделал это. Зная, что команда Слизерина может банально забить его ногами, зная, что Крэбб и Гойл вполне могли бы подкараулить его одного и хорошенько вломить, даже зная, что сам будет блевать слизнями, он просто хотел сделать для нее хоть что-то. Рон правда любил этого чертового мальчишку. Но никогда не хотел бы снова стать им. И Рон боится. Но принял для себя, что страх — это нормально. Страх — топливо, которое можно заложить в основу ненависти, а можно в основу любви. И Рон изо всех сил пытался вкладываться во второе. Поэтому он боится. Но не видит в этом ничего дурного.