Devotees

Я не злой, нечистый, я как они все

Я голодный, ты отчаянный, между нами боль

   Вероятно, в мире нет ничего честней и ужасней ночной скользящей пустоты. Сплетаясь в многозначные узоры из визуальных шумов и тихих шорохов, она втягивала уставший мозг в вязкую холодную трясину из отдельных воспоминаний и эмоций, которые пора было уже давно зачеркнуть в памяти чёрным перманентным маркером. Но вместо этого они отчаянно напоминали о себе мерзкими видениями, где красная пелена застилала глаза, стекая по бесконечным шрамам-швам, а лёгкие сжимались в комок от невозможности поместить в себя достаточно кислорода. Жан Моро не помнит ни одной абсолютно спокойной ночи за последние 5 лет. Хотя со временем любой сон, не сопровождавшийся резкими пробуждениями от приступов удушья и тахикардии, уже считался хорошим. С остальным пришлось смириться. Включая то, что за последние 5 лет Жану практически каждую ночь снилась собственная смерть. Неважно от чьих рук он умирал: Рико, Грэйсона, других воронов или его собственных, – финал был неизбежен. И проживая каждый раз последние минуты, Жан с ужасом осознавал, что это самый правильный исход событий. Ему было нечего терять кроме бесконечной вереницы резкой боли, глубоких незаживающих ран и упущенных возможностей. Все годы до «Гнезда» расплылись выцветшими немыми фотокарточками, перечёркивая 14 лет формирования личности, не оставляя ни кусочка воли и былого характера. Каждый раз он чувствовал себя в точке невозврата: за плечами обросшие мхом руины прошлого, в настоящем похороненные цели и амбиции, а каждый будущий день оседает ледяным дыханием неизбежности на загривке. С силой сжав наволочку подушки, Жан резко открывает глаза. Ночь ещё держит окружающее пространство своими смолистыми лапами, но синеватое небо за окном мягко предвещает её скорое отступление. Утопление — самая ужасная из смертей, которую проецировал травмированный мозг, поэтому Жану по инерции пришлось прислушаться к своим ощущениям, отгоняя фантомные следы липкой хлорированной воды на коже. Сбившееся дыхание и излишнее шуршание видимо оказались достаточно громкими, чтобы разбудить Джереми Нокса, спящего в паре метров расстояния на соседней кровати. К несчастью Жана, не переносившего излишнее внимание, капитан Троянцев не проигнорировал его тревожное пробуждение, как сделал бы любой нормальный человек на его месте. — Ты в порядке? – осторожный и полусонный шёпот Джереми, кажется, спасает даже такую избитую фразу. И Жан с секунду мечется, не рассказать ли ему о сущности своих кошмаров, но вместо этого строго отвечает: — Да, – в сердце что-то грустно скулит, и через секунду он добавляет. — Хочу пробежаться. — Хорошо, – Джереми отвечает незамедлительно, откидывая в сторону одеяло и рывком поднимаясь в кровати. — Тебе не обязательно сопровождать каждый мой выход из дома, – больше, чем привлекать внимание, Жан ненавидит только приносить неудобства. В его памяти всё ещё хранятся свежие воспоминания о последствиях «такого поведения». Джереми лишь поднимает на Жана свой ужасно-трепетный взгляд и всё так же шепчет: — Мне бы сейчас очень не хотелось оставлять тебя одного, – Жану критически непонятно, зачем эти слова сейчас впитались в атмосферу, в равной степени ему категорически не хочется думать над их посылом. Он оставляет сказанное без ответа и встаёт, чтобы натянуть футболку, с вечера брошенную на изголовье кровати. В полшестого утра Лос-Анджелес всё ещё заточён во тьме. Приятно растекается по открытым участкам кожи тёплый южный ветер, готовый бесследно исчезнуть через несколько часов, уступив при этом место тяжёлому горячему воздуху. Жан бесполезно огибал пустые улицы. Изредка он кидал взгляды на Джереми, не отстающего ни на шаг, пытаясь понять, о чём тот думает. Светлые пряди крашеных волос обрамляли безмятежно-задумчивое выражение лица капитана, которое, казалось, вмещало в себя гораздо больше смыслов, чем возможно было передать словами. В последние дни Жан всё чаще размышлял о том, что в Джереми было что-то фундаментальное, что при всём его оптимизме и безалаберности позволяло ему оставаться достойным игроком. Что-то, что невозможно притягивало к нему. Будучи Вороном, Жан явно не верил, что кто-то такой способен вести целую команду. Он был чётко уверен, что в Эверморе Джереми не протянул бы и недели. Размышляя об этом, Жану стоило лишь на секунду визуализировать свежие следы побоев на бархатистой загорелой коже, как к горлу подступила тошнота. — Что такое? – Жан вздрагивает, выпутываясь из витиеватых переплетений мыслей и только тогда замечая, как остановился. Джереми стоял прямо перед ним, осторожно поглаживая по плечу. — Ничего, просто задумался, – сухо бросает Жан. Ему потребовалось ещё пара секунд, чтобы хотя бы на время отогнать от себя мрачные сюжеты, прекрасно зная, что вскоре они опять заполнят все его мысли. — Точно не хочешь поговорить об этом? – несмотря на холод в общении продолжает Джереми. Он ненавязчиво скользит по руке Жана, пока не доходит до ладони, чтобы невесомо обхватить её своей. — Например, насчёт твоих кошмаров. Думаю, я мог бы поговорить с Дэвисом и попросить его выписать тебе снотворное, чтобы стало легче. — Лучшее, что ты можешь сделать – это игнорировать их, – устало ответил Жан, отводя взгляд от напряжённого выражения лица Джереми, но не прекращая касание. Капитан лишь тяжело вздохнул и мягко переплёл их пальцы.  — Я правда верю, что когда-нибудь ты поймёшь, что тебе необязательно справляться со всеми своими переживаниями в одиночку, – он наконец отпускает руку Жана и впервые за это утро неуверенно улыбается. — Хочешь кофе? — Да. Вопреки ожиданиям Жана, Джереми привёл его не в круглосуточный магазин или кофейню, а в маленькое кафе на заправке. Внутреннее оформление заведения, казалось, отсылало к эстетике 60-х: кожаные диваны кофейного цвета, кремовые столы и стены, красные вставки-акценты. Запах свежий выпечки и лёгкий джаз на фоне только подкрепляли общее впечатление. Как будто в старом добром кино, которое Жан никогда не смотрел, ввиду обстоятельств, но про которое так часто слышал. За последние пару недель, проведённых в Лос-Анджелесе, Жан потихоньку терял связь с устоявшейся за многие годы реальностью. Жизнь вокруг казалась слишком нормальной, спокойной и безопасной, какой не была никогда, какой никогда не должна была становиться. Невозможно было не чувствовать подвох, в равной степени невозможно было поверить, что есть люди, которые не хотят выжать из окружающих максимум личной выгоды, далёкие от намеренного насилия, истинно счастливые. Они просто жили свои абсолютно нормальные жизни, посещали нормальные места и решали свои нормальные проблемы. Именно в Лос-Анджелесе Жан невыносимо сильно чувствовал эту чёткую грань между ним и нормальностью. Он был практически убеждён, что город в итоге проглотит его шумными улицами и растворит в коктейле с тоской и бесконечными паническими атаками. Но вот возвращается Джереми, держа в руках пару бумажных стаканчиков. Он передаёт Жану один из них и возвращает его фокус внимания непосредственно к настоящему моменту. — Останемся здесь или пойдём? — Решай сам – мне всё равно, – Жан на автомате проверяет время на настенных часах. 6:15 – время тренировки. Как тяжело не иметь сейчас даже их. Джереми не ответил, драматично вздыхая и занимая ближайший к ним столик. Он устало положил голову на сложенные руки. Жан сел напротив и откинулся на спинку диванчика. Боковым зрением он заметил, как рассветало за окном. Заканчивалась эта бесконечная ночь. Непродолжительное молчание нагоняло некую сонливость, но Джереми успел прервать его до того, как глаза Жана начали предательски покрываться дымкой. — До того, как мы возобновим тренировки остаётся всего неделя, – не меняя своего полулежащего положения, он поднимает взгляд на Жана. — Может быть, ты куда-нибудь хотел бы сходить в ЛА? Или сделать что-нибудь, пока есть свободное время? — Хочу вернуться на корт. — А что-то не связанное с экси? – устало вздыхает Джереми и утыкается лицом в столешницу. А больше в жизни Жана ничего не было. Он слишком долго жил днём сурка, где единственной непостоянной переменой были меры наказания. Всё остальное вмещалось в чётко выверенный график, не предполагающий вольностей. Свобода. Каждая буква в этом слове звучала фальшиво. Захотелось тут же сплюнуть это неприятное ощущение лживых надежд, поэтому Жан поспешил сменить курс мыслей. Почему-то ему вспомнился последний день в Южной Каролине. Холодный металл на груди вдруг начал прожигать его кожу. Жан впервые решил прислушаться к этому ощущению. — Я хочу сходить в церковь, – никогда ещё собственные слова не казались такими чужими. Они заставили Джереми резко поднять голову, слегка растрепав светлые волосы. — Ого, – единственное, что он смог проговорить, но через пару секунд с выражением осознания на лице добавил. — Точно, ты же носишь крестик, значит… — Он не мой, я не крещёный, – Жан оборвал капитана на полуслове, предполагая, что дальше речь пойдёт о его вере. В ответ он получил немой вопрос, ответа на который не знал даже сам. — Просто захотелось. — Хорошо, это всяко лучше первого варианта, – привычным движением ладони Джереми зачесал назад волосы. Глаза его с каждой секундой всё больше закрывались, из-за чего Жан вспомнил, что не выспались они оба. Но как только он хотел произнести извинения, Джереми продолжил. — Тут неподалёку есть милая церковь, мы могли бы сходить туда после вечерни, когда будет не слишком много людей. В ответ Жан кивнул. Он был благодарен отсутствию расспросов сейчас, но чётко понимал, что они ещё вернуться к этому разговору в ближайшем будущем. По крайней мере, Жан надеялся, что в следующий раз у него появится более убедительный ответ. Весь оставшийся день до вечера тянулся плавленой резиной на раскалённом асфальте – липко и отчего-то напряжённо. Несмотря на потребность организма, заснуть у Жана не вышло. Все его мысли уже были в той самой церкви, в которую он изъявил желание сходить. На обратной дороге Джереми специально выстроил маршрут так, чтобы показать её Жану. От одного только вида готического сооружения неприятно скручивало живот, чувствовался страх и отторжение. Неужели, людям здесь действительно становится легче? Эта мысль не давала Жану покоя. Смутно вспоминались ему те редкие походы в церковь в детстве, когда он ещё не понимал, что вступает на святой фундамент, но уже чувствовал инородное благоговение из-за количества позолоты вокруг. Сейчас Жан также не понимает, что в этом всём особенного, но почему-то у него появилась потребность узнать. Если многим помогает, может, поможет и ему? Бесконечный поток рефлексии удалось унять только с помощью просмотра записей игр Троянцев, единственным делом, занимавшим все его последние будни и создававшим иллюзию полезного времяпрепровождения и поддержания аналитических способностей в тонусе. Джереми практически всё это время спал, проснувшись только к ужину, вполне бодрый и обыкновенно солнечный, из-за чего особенной для Жана показалась их утренняя пробежка. Он не стал объяснять Кэт и Лайле, куда и зачем они идут, хотя ничего тайного в этом не было. Видимо, теперь Джереми не хотел столкнуться с вопросами, которые могли последовать от соседок. Вышли из дома они ровно в 18:30, по подсчётам Джереми, вечерня закончилась около получаса назад. Было ещё светло, но жара уже спала, позволяя набрать свежий воздух в лёгкие. Весь их недолгий путь прошёл в тишине, будто не существовало слов, подходивших для сложившейся ситуации, будто тишина говорила гораздо больше, чем любой звук, брошенный когда-либо в воздух. Отсутствие продолжения расспросов со стороны Джереми указывало на то, что религия – не самая приятная для него тема, как минимум, так показалось Жану, хотя явного виду капитан не подавал. Достигнув ворот, лишь взгляд его почти незаметно стал серьёзнее. Сам Жан был не более воодушевлён: вступив на территорию церкви его резко обдало холодом, плавно стекающим по шее к груди и сердцу. Слишком сильным стало чувство того, что он здесь лишний, враждебный и порочный. Поборов этот внезапный приступ, Жан всё-таки двинулся к двери в здание, с каждым шагом погружаясь внутрь себя и отдаляясь от реальности. Оставался только он, его утопающее в грехах прошлое и Судья. Оказавшись внутри, Жан почувствовал, что его уши резко заложило из-за стоящего внутри эха. Каждый, даже малейший, звук отражался от стен и пятикратно возвращался, чтобы сдавить перепонки. Жан рефлекторно перекрестился пятернёй и двинулся вперёд под купол. Он снова почувствовал смерть. Такую близкую, что казалось, можно было поймать её руками. Словно появилась осязаемая грань, через которую она тянула свои обледеневшие пальцы к открытому горлу. Удушающий запах ладана только углублял ощущение беспомощности и дезориентировал в расплывающемся пространстве. Темнота. С закрытыми глазами лучше чувствуешь состояния вещей и лучше видишь грехи, обвивающие подкашивающиеся ноги, когда колени с треском сталкиваются с доломитовыми плитами. Дальше всё как на старой изрезанной плёнке. Нечёткие очертания дубовых скамей по бокам, тревожно мечущиеся фигуры рядом. Сквозь всё тот же гул пробиваются непонятные слова. Колени саднит, кто-то берёт под руки с двух сторон. Жан поднимает голову — перед ним как в зеркале распятие Христа. Потом снова всепоглощающая темнота. Солнце медленно перекатывается за горизонт, распыляя редкие одинокие лучи на крыши домов. Под тонкими лапками птиц шуршат приятно-свежие листочки садовых деревьев. Возвращается привычное восприятие. Открыв глаза, Жан видит бесконечное небо, скрытое лишь редкими ветвями деревьев, и гармонично контрастирующий на его фоне профиль Джереми, с не идущей ему тревогой. — Прости, – Джереми резко опускает свой взгляд на Жана, услышав хриплое обращение. — Пришёл в норму? Может хочешь воды? – пальцы его впутываются в чёрные вьющиеся пряди. — Нет, просто дай мне время, – случился излом, пусть и не тот, который хотел бы ощутить Жан. Спустя минуту молчания, он добавляет тихое, — Спасибо. — Было бы за что, – уставший искренний и невозможно тёплый. Наверное, Жан был бы готов умереть прям здесь, лёжа головой у него на коленях, правда, точка невозврата вдруг стала точкой отсчёта и ему впервые за долгое время совершенно не хотелось умирать.