взгляд, что опасней двадцати кинжалов

Деньги её отца решают всё. На них она может купить всё, что не сможет позволить себе среднестатистический китаец за целую жизнь – словом, на них она может прожить десять тысяч жизней. Эта мысль служит ей утешением в новом мире, где Китай в представлении большинства – не более чем родина фарфора; иностранный фарфор не хуже (самый тонкий – мейсенский, это она вынужденно усваивает почти сразу по прибытии), но в США принято гнаться за экзотикой: Великая война, разорившая весь остальной мир, американцев сделала богачами – испанцы, которые, завоевав Новый Свет, обесценили алмазы и мостили улицы монетами, думает о них Жунли, выгуливая новые туфельки на мостовых Нью-Йорка, хотя ступает она вовсе не по золоту. Под её ногами – самый что ни на есть заурядный асфальт Манхэттена, но на её родине в какой-нибудь южной глуши, поближе к морю, не знают даже этого. Вот бы Рома мог это видеть, проносится в голове помимо её воли; вот бы он мог дышать одним с ней воздухом, пропитанным запахами машинного масла, строительных площадок и восхитительной выпечки. О Роме больно вспоминать, – Жунли не простила его, она даже не осознаёт, насколько ей обидно, так неподъёмна эта ноша. Де-факто это она убила его мать – она, совсем ещё девочка, как говорит ей новая гувернантка: совесть услужливо напоминает, что Рому не любит отец, и это Жунли, наследница вражеской группировки, лишила его последнего источника живительного тепла; Алиса ещё слишком мала, чтобы его согревать. Будет тяжело его отпустить. Впрочем, всегда есть шансы, что дело выгорит. В идиотской школе для детишек богатеев влажно поблёскивающие чернющие глаза Жунли, которые матушка, нахваливая её девичью прелесть, сравнивала с опалами, высмеивают и обзывают подобием тоненьких хвостиков запятых. Волосы у неё густые, ещё куда ни шло, кожа алебастрово бледна, да и полнотой она не страдает, что неплохо, но она не знает ни слова по-английски, и это тоже становится предметом насмешек – она всё равно не может ответить. Жунли тонет в беспомощности и, без вины виноватая, начинает тихо ненавидеть это чувство. Приставленная к ней мадам, сменившая великовозрастную китаянку, брезгливо косится в сторону дразнящихся мальчишек, которых уничижительно называет bullies, – это первое слово на новом языке, которое успевает подхватить Жунли, – и с невысказанным требованием во взгляде смотрит на питомицу: чего же ты ждёшь? Жунли распознаёт то, чего от неё хочет эта женщина – ровно как и все в этой жестокой, непонятной стране. Немой вопрос, который каждый день задаёт ей гувернантка, не слишком отличается от того, что задавала ей матушка, когда дочь отказывалась по тем или иным причинам соблюдать неписанные законы банды. Почему ты не станешь такой, как все? Ей настоятельно рекомендуют сменить имя. В Шанхае так часто поступали те, кто имел дела с европейцами, но то были люди, по её собственному мнению, слабые, прогнувшиеся под требования иностранцев. И всё же ей приходится это сделать – просто потому, что слоги Цай-Жун-Ли оказываются непривычны для слуха новых одноклассников. Если она не выберет, как станет называться, с ней попросту не захотят водиться – для Нового Света она вся слишком непривычна. – Джулия? Джулиана? Джулс? – Джульетта. Отдаёт классической литературой и старой Италией. – Да будет так. Стало быть, сегодняшний день – день рождения Джульетты Кай. Будем отмечать и его? Америка оказывается странным местом. Формально свобода и власть здесь должны быть равномерно распределены между всеми гражданами, но на деле это правило не распространяется на чернокожих. Разница между теми, кто купается в деньгах, и теми, кто ночует под мостом, чудовищна. Гувернантка заставляет её шагать быстрее, подталкивая в спину, когда к ним подскакивают бездомные, прося если не денег, то хотя бы взять их к себе чистить ботинки. Джульетта позволяет себе обернуться, лишь когда их горестные вздохи затихают где-то вдали. Хотя бы в этом Штаты похожи на Китай. Она отчаянно пытается отыскать во всём, что её окружает, то, что одинаково на обоих континентах, и находит, только в новых реалиях эти вещи и понятия не имеют никакой ценности. Тогда она придумывает для себя иную игру. Джульетта заводит привычку исследовать – вдумчиво, не доводя мозг до пределов возможностей: всматривается в манеру держать себя на публике своей мадам, смотрит чёрно-белые фильмы с Мэри Пикфорд и иногда, будто слепая, ходит, касаясь пальцами стен, словно пытаясь впитать собой всё, что они помнят. Она тренируется изображать надменность. Усердно учит английский и перенимает у кинозвёзд даже грёбаный трансатлантический акцент, который раньше её так бесил. В школе дела идут на лад, учителя ставят ей жирные «А» красной пастой и никто больше не решается плюнуть ей в душу – ей удаётся в совершенстве овладеть искусством оскорблять, ударяя по-больному: это находит неожиданный отклик у мужской части класса – пару раз ей присылают цветы, но она безо всякой жалости втаптывает их в пол каблуком. Деньги господина Цая по-прежнему решают всё – она может позволить себе быть на равных с толпой избалованных детишек капиталистов и вести себя отвратительно. Таким нехитрым спросом она довольно быстро обзаводится приятелями, с которыми в Шанхае и не подумала бы сесть за один стол. Джульетта, её альтер-эго – всего лишь маска: они с Цай Жунли не слиты воедино, что не может не радовать. Ей начинает нравиться Нью-Йорк, ей приходится смириться с тем, какой он есть, но она по-прежнему хранит внутри память о маньчжурских косах, ципао и запахе реки, рукавом обернувшейся вокруг города, где она родилась – запахе мусора, мелких рыбёшек и тины. К сожалению, есть то, что она хотела бы вытравить из головы раз и навсегда – если бы существовало лекарство, способное избавить её от мук, она бы не преминула обменять на него все свои жемчуга разом. Рома Монтеков. В какой-то момент она начинает размышлять, не попробовать ли опиум, но эта мысль тут же сменяется желанием раздвоиться и брезгливо отшатнуться от самой себя: Джульетта вспоминает блаженные лица завсегдатаев отцовских курилен, то, как их бесстыдно обворовывал персонал, их охваченные пламенем ломки тела, и принимает нелёгкое решение просто жить с этим. Просто вспоминать о случившемся с ней, с ними, как о неловком, дурном сне. Когда настанет время возвращаться, она будет свободна от лжи и готова к вражде. Годы идут, и её неоспоримая красота становится всё заметнее – в том числе и для видавших всякое американцев. Внутренне она перестаёт чувствовать себя ребёнком – тем более, что однажды срок службы мадам подходит к концу, и она исчезает из её жизни, не попрощавшись. В этот же день Джульетта выходит из парикмахерской с новой причёской, такой твёрдой от количества помады для укладки, что она смеха ради пару раз стучит по волосам, как по дереву, наманикюренным ноготком – красным, как и все её дерзкие по меркам Востока платья с бусинами. Она пишет в Париж и прикладывает к скромным весточкам свои фотографии. В ответных письмах Розалинда и Кэтлин не устают восторгаться тем, какой она стала величественной. Кузины не знают, насколько Джульетта им благодарна – общение с ними помогает ей окончательно не сойти с ума. Её таскают на вечеринки для избранных, где пляшут чарльстон до рассвета, и она танцует тоже, безо всякого удовольствия, имитируя поведение местных кутил – она больше никогда не позволит себе выбиться из толпы, не позволит себе быть несовершенной, этот навык сослужит ей добрую службу как в Шанхае, так и здесь, решает она. С парочкой школьных товарок она сбегает из приличного общества в подпольные бары и пьёт, насмешничая над сухим законом, и однажды приобретает членскую карточку клуба для джентльменов и леди, дающую право на неограниченное количество бесплатных напитков. Она разъезжает по городу на пассажирском сиденье арендованного на деньги семьи «Форда» в компании случайных знакомцев и поёт неприличные песни. После – блюёт от одного только осознания, что это она, а не кто-то другой, выученно наслаждается прелестями богатой жизни в стране угнетателей, узурпаторов, наравне с англичанами и французами расчленившими её страну и славно попировавших на костях великой империи. Невыносимая лёгкость бытия. Вот как они это называют. Нью-Йорк впустил в себя Джульетту. Джульетта впустила в себя Нью-Йорк. Нелепица к нелепице – города не открывают себя, как живые, а души не разрываются под их неумолимым натиском, но это, вне всякого сомнения, случается; это случилось с ней. Она страшно злится на то, что это место заставило её на время отказаться от себя прежней. Престранное смешливое существо, в которое она превратилась – не то неискушённое создание, коим она была до Ромы. Удивительно, но даже когда Джульетта Кай впервые отдаётся мужчине, она закрывает глаза и думает о Роме Монтекове, представляя его на месте зацеловывающего её шею кавалера, неплохого, надо сказать, парня: это подло и гадко, но она ничего не может с собой поделать. После того, как всё заканчивается, Джульетта вышвыривает ухажёра вон: она оказывается не в силах посмотреть ему в глаза. Стоя на балконе и выкуривая слишком неподходящую её нежному возрасту тонкую сигару, сдабривающую ночное небо дымком, она пытается понять, как до этого дошло. Они были, и это неоспоримый факт – два влюблённых ребёнка, катавших на чердаке шарики, споривших до хрипоты на русском и всех наречиях Поднебесной; танцевавших на крыше – у Ромы ужасно потели ладони, щёки наливались кровью, и ещё он безбожно кусал губы, когда их лица оказывались в сущих миллиметрах друг от друга – это можно было бы принять за слабость, но Жунли нравилось быть причиной его смущения. Будь они обычными отпрысками враждующих кланов, она бы, наверное, позволила бы их обнаружить и застрелить ещё там, в Шанхае, дабы их похоронили вместе, деля на двоих скроенную смертью вечность – но они были правопреемниками, последними надеждами своих семей, в чьих жилах текла кровь бесчисленных Монтековых и Цаев, которым на роду было написано убивать друг друга. Если бы можно было затолкать воспоминания об этих пока ещё не алчных друг до друга, но уже неспособных жить без внимания того самого, особенного человека, щенках, в стеклянные бусины, подобные тем, с которыми они играли, чтобы затем разбить или бросить в воду, она сделала бы это без раздумий и тут же пожалела, но вполсилы, зная, что за этим последует желанное облегчение. Жунли должна была уничтожить Рому. Рома обязан был желать, чтобы она сдохла в муках. Никто из них не помнил, из-за чего началась бойня. Они жили грёзами о мире – хрупком, легко нарушаемом равновесии, которое им никто не позволил бы установить. Разумеется, мечты остались всего лишь мечтами. Интересно, вскормила ли в нём гибель матери истинное презрение к Алым, или он всё еще не в состоянии вспороть глотку даже мышонку-посыльному? Пару раз Джульетте доносили о нём – Рома засветился на переговорах с французами, Рома присутствовал на вечере у какого-то коммерсанта, Рома доставил отцу контрабандиста, сбывавшего на территории Белых Цветов товар без их на то дозволения. И всё это – на фоне вынужденной необходимости быть лучше, правильнее, эффективнее того типа, которого господин Монтеков прочил в наследники вместо слишком мягкого на его вкус сынка. Ужасная нервотрёпка, думала она, вспоминая Тайлера, изводившего её всеми доступными способами. Там, где она бы уже давно выхватила пистолет, Рома проявлял дивное спокойствие. Он мог бы стать ей достойным союзником. Перестань, одёргивает она себя. Монтеков всё понимает – «чай, не дурак», как он любил повторять. Раньше она не видела смысла в губительном для обоих организаций противостоянии – до всей этой крови, но теперь, потеряв самое дорогое, чувствует себя готовой вгрызться в Рому с такой неистовой силой, с какой прежде обожала. Они оба – лжецы, чудовища, мафиози, уже не дети, и это по его вине её упаковали в дорожное платье и отправили для безопасности сюда, в место, где всем нужна Джульетта, но не Жунли, и это он задел её гордость и заставил превратиться в змею, которой она отчаянно пыталась не стать вопреки предначертанной звёздами судьбе принцессы воюющего королевства, рождённой для того, чтобы тщательно выверенным росчерком шпаги окончить недолгую жизнь врага. Astra inclinant sed non obligant, любил повторять Рома, внутренне сдерживая воздействие негостеприимной реальности. Тогда она думала, что действительно может от неё сбежать и стать более человечной, отвергнув цели, поставленные перед ней самим фактом её рождения. На своё восемнадцатилетие в качестве подарка от господина Цая Джульетте получает нефритовые браслеты и плотный конверт с иероглифами – знак того, что скоро придёт время возвращения. За четыре года на чужбине она одновременно изменилась и не изменилась вовсе. Светские рауты (на деле – обыкновенные попойки, только с пуншем) Джульетта, как и прежде, выдерживает стоически, старательно делая вид, что всё чудесно, что разодетые в пух и прах господа, которые так и норовят навязать ей свою компанию, в её глазах – милейшие люди. Мимо неё в танце проносятся актрисы, режиссёры, банкиры, светские львицы – ей уделяет толику своего внимания ненадолго вернувшаяся из Англии Кики Престон: она показывает ей, прекрасно понимающей, насколько жалки наркоманы, серебряный шприц и демонстративно вгоняет иглу себе в вену, закатив глаза от удовольствия – это совсем не больно, говорит Кики, и приглашает мисс Кай отправиться с ней в «Счастливую Долину». Порой ей кажется, что всё, что у неё было, есть и будет – это учёба и бесконечные танцы. Иногда ей кажется, что нет никакой Алой Банды, что нет перестрелок, дележа земли и заигрывания с Английским и Французским кварталами, но она заставляет себя вспомнить взорванный Белыми Цветами флигелёк, крики и плач на похоронах доброй половины слуг, работавших в доме родителей, её доме, и тогда в голове набатом отдаётся одно: не забывай, кто ты есть, не забывай, что ты вылеплена для войны. Она вернётся готовой сражаться. Цай Жунли. Джульетта Кай. Не забывай, кто ты есть. Вещи пакуют быстро. Пароход встречает её, высокую и взрослую, парой равнодушных гудков. Она видит провожающих, осеняющих крестными знамениями отбывающих родичей и друзей, и фыркает, прекрасно зная, что её никто не проводит и никто не встретит – на инкогнито настоял господин Цай: так безопаснее. Она знает, что под возможной опасностью он имеет в виду не Белых и не иностранцев – Алые могут просто не признать наследницу, которая за четыре года не сделала и шага по китайской почве, и выступить на стороне Тайлера. Джульетта знает, что такая вероятность есть. Знает, что её могут попытаться убрать те, кому она безоговорочно доверяет. К счастью, это не первое в её жизни предательство.