По ту сторону формальности

— Ты стал реже упоминать о желании напиться. Хосок произнёс это не как вопрос, а как констатацию факта, глядя на свои записи. Я сидел напротив, и мои руки лежали спокойно на коленях. Без дрожи. — Мысли ещё приходят, — пожал я плечами, — когда стресс. Но теперь это просто мысль. Как «хочу пиццу». Я её регистрирую и отпускаю. Не веду с ней внутренний диалог. Признаться, довольно непривычно. — Это и есть навык, которому мы учимся. Не бороться, а замечать и отпускать. — Хосок отложил папку. — А как дела с паническими атаками? Когда в последний раз был приступ? — Недели три назад. В метро. Но я успел вовремя выйти, сделать дыхательное упражнение. Не дошло до полномасштабного приступа. Просто... откатилось. Во рту не было привкуса железа от адреналина, когда я это говорил. Я просто вспоминал, как стоял, упёршись ладонями в колени, и считал вдохи на платформе. И это сработало. — Прекрасно. F45.0 — соматоформные расстройства — мы, похоже, скоро сможем перевести в стадию ремиссии. Организм перестаёт соматизировать твой стресс в полную силу. — В его голосе прозвучала редкая нота удовлетворения. — Таблетки пьёшь по графику? — Как швейцарские часы, — я даже усмехнулся. — Удивительно, но они и правда помогают. — Отнюдь, когда их не запиваешь алкоголем. — Лицо доктора сохраняло спокойствие. — F10.1 и F15.1... — Хосок кивнул. — Ремиссия держится. Ты понимаешь, что это огромная работа, которую проделал именно ты? Я понимал. Каждый день, когда я не искал, чем бы заткнуть дыру в себе, был этой работой. Каждая ночь, которую я проживал на таблетках, а не на стимуляторах. — F41.2, F43.1, F34.1... — он перечислил остальные мои диагнозы, как будто зачитывая почетную грамоту. — Они никуда не денутся. Это хронические состояния. Но теперь ты не их заложник. Ты их менеджер. Ты учишься управлять ими, а не они тобой. Менеджер. Мне понравилось это слово. Оно звучало куда лучше, чем «жертва» или «пациент». — Продолжай в том же духе, Тэхён. Ты молодец. И помни: ремиссия — это не финиш. Это новый образ жизни. Я вышел из его кабинета. Дверь закрылась за мной, и я сделал глубокий вдох. Воздух в коридоре был пропитан лекарствами, но этот запах больше не вызывал у меня отторжения. Он пах лечением. Контролем. В целом, сессия прошла... ровно. Не хорошо, не плохо. Просто ровно. И в этом была её победа. Мы с Чон Хосоком говорили не о дне сурка, в котором я застрял, а о планах. О том, какие предметы в университете мне сейчас интересны, о том, чтобы попробовать вести более-менее регулярный дневник. Обычные, скучные вещи, которые для меня до сих пор были космическими технологиями. Я не чувствовал эйфории. Я чувствовал... грунт под ногами. Твёрдый. Я вышел на улицу. Свет слепил, и я на секунду зажмурился, привыкая. И когда открыл глаза, то увидел его. Он шёл ко входу, откуда я только что вышел. Целью, чётким шагом, в своём безупречном пальто, с лицом, погружённым в свои, наверное, глобальные профессорские мысли. Мы столкнулись взглядами метров с пяти. И он застыл. Словно наткнулся на призрака. На его лице мелькнуло что-то неуловимое — не удивление, а скорее... лёгкий, мгновенный сбой в матрице. Словно он увидел что-то, чего по всем законам его вселенной здесь быть не должно. А я... а я ничего не почувствовал. Нет, вру. Глухой, далёкий удар где-то под рёбрами, как эхо от давно зажившей раны. Зажившей ли? Но это было ничто по сравнению с тем ураганом, что он вызывал во мне раньше. Я не позволил паузе затянуться. Не позволил ему опомниться. Я кивнул, всего один раз, коротко и холодно, и бросил в пространство между нами ровно два слова, выверенных и безличных, как медицинский термин: — Здравствуйте, профессор. И прошёл мимо. Не ускоряя шаг, не замедляя. Просто... мимо. Я чувствовал его взгляд на своей спине. Ощущал его тяжесть, его немой вопрос, его растерянность. Он всё ещё стоял там, с поднятой рукой над дверной ручкой, не в силах войти, пока я не скроюсь из виду. И самое страшное, самое подлое и предательское — это то, что у меня в голове пронеслось. Не гнев, не ненависть. А воспоминание. Воспоминание о том, как я зарываюсь носом в его шею, вгрызаясь в кожу, вдыхая этот парфюм — дорогой, холодный, с нотками бергамота и чего-то ещё, чего я никогда не мог определить. Этот запах был для меня как наркотик. Одной капли хватало, чтобы снести крышу, чтобы забыть всё. Мои пальцы сжались в карманах куртки. Я выпрямил спину и заставил себя дышать ровнее. Нет. Я не позволю. Я не позволю этому запаху, этому воспоминанию, этому человеку снова втянуть меня в свой водоворот. Я только что вышел из кабинета, где мне заново собирали кости и сшивали душу. Я не отдам это всё обратно ради сомнительного удовольствия прижаться к тому, кто однажды уже оттолкнул меня в самый нужный момент. Я дошёл до угла и свернул, разрывая линию его взгляда. Только тогда я позволил себе выдохнуть. Дрожь всё же пробежала по рукам, предательская и злая. Но я шёл вперёд. Не оглядываясь.

***

Студенческий холл гудел, как гигантский улей. Мы втиснулись в угловой диван, и я пытался пробиться сквозь дебри «Нейробиологии аффективных расстройств». Чимин, развалившись рядом, вёл священную войну в мессенджере, и его лицо искажалось то в блаженной ухмылке, то в гримасе отвращения. — О, этот ублюдок с кафедры культурологии… — выдохнул он с придыханием, показывая мне экран. — Пишет, что представляет, как я сосу ему, пока он проверяет работы. Говорит, у него от этого встаёт так, что аж на лбу вены пульсируют. Ну не ебнутый? Я фыркнул, не отрываясь от книги. — И что, будешь сосать? — пробормотал я, просто чтобы что-то сказать. — А то! — он хихикнул, пнув меня кроссовком под диван. — Конечно, нет, мудак пусть сначала пятерку за курсач поставит. А там посмотрим. Хотя стоп, он ещё и в спортзале качается… — Чимин мечтательно закатил глаза. — Может, и правда стоит, просто за красивые глаза? Ты бы на моём месте что сделал? Согласился бы ведь? Думаю, да. — Ответил он на свой же вопрос, не дожидаясь пока я что-то скажу. Я уже открыл рот, чтобы послать его куда подальше, как он вдруг резко выпрямился. Всё его клоунское выражение лица сменилось на острое, охотничье. — Ёбаный насос, — без всякого перехода выдохнул он. — Смотри-ка, кто сейчас в тебе дыру прожжет глазами. Мои пальцы непроизвольно сжали страницы. Я и так чувствовал этот взгляд. Он был тяжёлым и липким, как смола. — Блядь, — тихо выругался Чимин, его голос стал низким и ядовитым. — Ну что он себе позволяет, а? Наша взгляды скрестились. Воздух наэлектризовался. И он сломался первым. Резко, почти грубо, отвернулся и растворился в толпе, будто его и не было. Я чувствовал, как по моим жилам разливается знакомое пьянящее пойло — ярость, обида и… что-то ещё. Что-то тёплое и предательское. — Чимин. — Что, детка? — Если ты сейчас же не заткнёшься и не оставишь меня с моими нейромедиаторами наедине, — я сказал это тихо, но так, что он мгновенно притих, — я расскажу твоему качку с культурологии, что ты на самом деле думаешь о его интеллекте. Чимин замер, потом медленно поднял руки в знак капитуляции. — Окей, окей, я понял. Заткнулся. — Он сделал паузу и добавил уже без ехидцы, почти серьёзно: — Но если этот ублюдок к тебе ещё раз подойдёт… — Чимин. — Повторил я уже подняв на него взгляд. Чимин отполз, достал телефон и снова уткнулся в него, но теперь уже без прежнего азарта. А я снова уставился в книгу. Хоть буквы сливались в одно чёрное месиво, я снова попытался вникнуть в связь между кортизолом и работой гиппокампа. Это было проще. Это было безопаснее. Это было моё.

***

Решиться прийти на твою лекцию было всё равно что добровольно ткнуть пальцем в свежий ожог. Полторы недели я выстраивал крепости из расписания и маршрутов, лишь бы не наткнуться на тебя. А сегодня просто... сдался. Словно какая-то часть меня, та самая, что ты когда-то приручил, взбунтовалась и потащила меня сюда, на эту пытку. И знаешь, что самое мерзкое? Это не ярость. Не та острая, чистая ненависть, что даёт силы. Это — ноющее, тупое чувство в груди. Как будто там, за рёбрами, кто-то оставил рану и забыл её зашить. Она ноет при каждом твоём движении, при каждом повороте твоей головы. Мне так хотелось бы вырвать этот кусок плоти и выбросить его вместе с памятью о тебе. Я пытался спастись в учебнике. Впивался глазами в строчки, пытался утонуть в терминах — «диссоциация», «алекситимия», «дезадаптация». Словно эти умные слова могли бы стать щитом между мной и тобой. Но каждый раз, когда моё терпение ломалось, и я поднимал взгляд — ты был там. И твои глаза... Чёрт возьми, твои глаза. Они не считывают меня как студента. Они не оценивают работу. Они... жгут. Тёмные, пристальные, они снимают с меня слой за слоем всю эту новую броню, которую я так долго ковал. Они ищут того сломленного мальчишку, который когда-то дрожал в твоём кабинете. И я ненавижу тебя за этот взгляд. И ненавижу себя за то, что где-то в глубине, этот мальчишка до сих пор откликается на него. О чём ты думаешь, глядя на меня так? Тебе интересно, какую маску я надену сегодня? Хочешь разгадать, сколько боли я принёс с собой? Или ты просто... помнишь? Помнишь, как это было — стереть все границы и позволить всему этому случиться? После чего вышвырнуть меня из своей жизни как никому ненужного котёнка. Я сжимаю ручку так, что пластик трещит. Если бы взгляды могли оставлять синяки, я бы уже был сплошным кровоподтёком. Прекрати. Просто прекрати смотреть. Дай мне ненавидеть тебя на расстоянии, не заглядывая в ту пропасть, что ты когда-то назвал «чувствами». Потому что я до сих пор стою на её краю. И единственное, что меня держит, — это злость. А твой взгляд пытается выбить из-под ног и её. Выходя из аудитории, я уже почти поверил, что мне удалось проскользнуть невидимкой. Но твой голос настиг меня, как всегда — в самый неподходящий момент. — Ким Тэхён, задержитесь на минуту. Слишком громкий. Слишком живой. Как удар током по оголённым нервам. Студенческий гул вокруг мгновенно стих, уступив место звенящей тишине, в которой отдавалось только эхо твоих слов. «Иди к чёрту. Иди к чёрту. Иди к чёрту», — застрочила в висках навязчивая мантра. Бежать? Но в папке лежало эссе — отпечатанное, выверенное, мой щит и моё оружие в одном флаконе. Бегство было бы признанием. Признанием, что ты всё ещё можешь заставить меня дрожать. Я остановился, повернул голову. Бестолку — капюшон, натянутый в тщетной попытке спрятаться, загораживал обзор. Глупо. От тебя не спрячешься. Ты всегда находил лазейки в моих укреплениях. Мне пришлось подойти ближе. Руки в карманах толстовки сжались в кулаки. Я чувствовал, как по спине бегут мурашки — первобытная реакция «бей или беги». Я выбрал «бей». Взгляд из-под челки, отросшей за эти недели избегания, был откровенно враждебным. Ещё немного, и из меня бы торчали иголки, как у дикобраза. Ты поднял глаза. И в них — быстрое, острое движение. Не профессорская снисходительность, а что-то живое и уязвимое. Удивление. Тревога. — Профессор. — Я положил листы на стол. Бумага легла белым пятном на тёмное дерево. — Эссе. — Тэхён. — Моё имя на твоих губах прозвучало как-то неправильно. Слишком мягко для этой сцены. Ты взял листы, и я не мог не заметить лёгкую дрожь в твоих пальцах. Ты пробежался глазами по тексту, и брови чуть поползли вверх. Да, я знал. Я вложил в эту работу всё — не только знания, но и свою боль, переваренную и разобранную на атомы. Я принёс тебе на стол своё препарированное сердце и выдал это за академический труд. — Спасибо. Возникали ли… трудности с написанием? — Голос ровный, но взгляд... Чёрт возьми, твой взгляд. Он скользил по моему лицу, как по карте местности, где он когда-то был своим. Искал трещины. Искал того парня, который мог развалиться от одного неверного слова. Он задержался на моих губах. Потом отпрыгнул к вискам. Это был не осмотр. Это было прикосновение. Голодное. Нервное. Совершенно неуместное и потому — невыносимое. — Нет. — Я вложил в это слово всю сталь, на которую был способен. Специально выдержал паузу, заставив тебя поднять на меня глаза. — Тема «Коморбидность аффективных расстройств и ПТСР» оказалась довольно… близкой. Не вызвала затруднений. Прямое попадание. Ты аж откинулся назад. Я видел, как глотаешь. Ты понял. Это была не сдача работы. Это была демонстрация силы. Я говорил с тобой на твоём языке о своей боли и доказывал, что теперь она — моя союзница, а не трофей. — Я… рад. — Ты выдавил это, снова уткнувшись в текст, как в спасательный круг. Твой палец бессознательно провёл по строчке с моим именем. Жест, полный такой непозволительной нежности, что у меня свело живот. — Очень структурированно. Видна глубокая… личная вовлечённость. Да, конечно, вовлечённость. Мы оба прекрасно знали, какая цена заплачена за эту «вовлечённость». — Спасибо. — Я кивнул с ледяной учтивостью, когда-то подсмотренной у тебя же. — Тогда я пойду. Развернулся и пошёл. Спиной чувствовал твой взгляд. Он прожигал ткань толстовки, кожу, доходил до самых костей. Ты не прощался. Ты просто смотрел, как я ухожу. А я старался дышать ровно, в такт шагам, выстукивая: «Всё. Конец. Ты — профессор. Я — студент. И между нами — лишь стопка бумаги, испачканная нашей общей историей». И тут — снова твой голос. Последняя попытка. Отчаянная. — Я заметил, ты читаешь литературу, выходящую далеко за рамки нашей программы. «Нейробиология аффективных расстройств», «Продвинутая КПТ»... — Пауза. Ты переступил с ноги на ногу. — Это... похвально. Если тебе действительно интересна эта тема, я могу порекомендовать тебе источники. Или... помочь с разбором сложных моментов. Я медленно, очень медленно повернулся. Ты стоял, сжимая моё эссе так, что бумага пошла волнами. Твоя поза кричала о профессионализме, но глаза... В них была жалкая, отчаянная надежда. Ты цеплялся за единственную ниточку, что у нас осталась. Воздух стал густым, как сироп. Я сделал шаг навстречу. Мой взгляд упал на твои пальцы, сжимающие мой «приговор», потом поднялся к твоим глазам. — Профессор, — начал я, и мой голос был тише шелеста страниц, но каждое слово било с ледяной чёткостью. — Вашей «помощи»... — Я намеренно сделал микроскопическую паузу, дав этому слову развернуться во всей своей ядовитой двусмысленности, — ...мне уже было предостаточно. Думаю, с остальным я разберусь сам. Это был не просто удар. Это было добивание. Я видел, как по твоему лицу прошла судорога чистой, физической боли. Ты отшатнулся, будто получил ножом под дых. Ты открыл рот... но ничего не смог издать. Только короткий, прерывистый выдох. В твоих глазах я увидел не потрясение. Я увидел крушение. Полное и окончательное. Ты наконец-то понял. Дверь захлопнута. Мосты сожжены. Я не просто злюсь — я стираю тебя. Словно ластиком. Я больше ничего не сказал. Просто развернулся и ушёл. Внутри бушевала странная буря. Леденящее удовлетворение от мести смешивалось с едкой горечью и ноющей пустотой. Я добился своего. Я ранил тебя так же больно, как когда-то ранил меня. Но почему-то на душе не стало легче. Было просто... тихо. Как после битвы, где не осталось победителей. Только два раненых зверя, которые, истекая кровью, ползут в разные стороны, унося в шкуре осколки друг друга.

***

«Я не буду извиняться за чувства». Этот голос в коридоре, тихий и надтреснутый, теперь звучал громче моего. Он не просил прощения за хаос, который устроил. Он извинялся за форму. А содержание... содержание оставалось. Нетронутым. Ядовитым и желанным. «Мы могли бы начать с чистого листа». Чёрт возьми. Какой чистый лист? Наш лист был испещрён шрамами, залит чернилами стыда и боли. Сжечь — да. Но начать заново? Это было как пытаться написать поэму на пергаменте, пропитанном кровью. Во мне шла гражданская война. Одна часть — та, что выжила, — кричала: «Держись! Ты сделал правильно! Он заслужил каждое слово!». Другая, более тихая и предательская, шептала: «А что, если... та книга, что он заметил... это был не просто интерес? Что, если это был мост? А ты его взорвал, даже не ступив». Он стал для меня фантомной болью. Как ампутированная конечность, которую до сих пор ломит перед грозой. Я делал вид, что отпустил, а сам носил его в себе, как занозу в самом сердце. Она обрастала плотью, пульсировала, напоминая о себе каждый раз, когда я видел что-то, что хотел бы ему показать, или слышал шутку, которую хотел бы ему пересказать. Я зашёл в свою квартиру, и тишина в ней оглушила. Она была громче любого шума. Я схватил телефон, чтобы отвлечься, и мой палец сам потянулся к контакту... Он так и был записан. Без имени. Без фамилии. Просто: "Не отвечать" Запретная зона. Территория, огороженная колючей проволокой воспоминаний, где всё было заражено — и его бергамотный парфюм, и тепло его рук, и низкий голос, шепчущий неправильные слова в правильном месте. Я объявил его запретным. Почему же тогда палец сам тянется нарушить этот запрет? Палец завис над клавиатурой. Что я могу сказать? «Извини»? Ни за что. «Как дела»? Слишком банально, слишком жалко. И тогда я написал. Без приветствия. Без обращения. Просто выстрелил в пустоту вопросом, который действительно меня мучил, вопросом из той самой книги, что он заметил:

Вы:

«Объясни тогда. Если миндалевидное тело — это сигнализация, а префронтальная кора — это тот, кто её выключает... что происходит, когда тот, кто должен выключать, сам становится источником паники?»

Я отправил. И бросил телефон на диван, как раскалённый уголь. Теперь тишина в комнате была другого качества. Она была напряжённой, живой, полной ожидания. Я подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Телефон пролежал на диване, будто начиненный взрывчаткой, минуты две. Я уже почти убедил себя, что он не ответит — и не знал, разочарование это или облегчение, — когда экран вспыхнул. Его ответ был сухим, академичным. Сводкой по нейробиологии. Но в последнем предложении сквозило нечто большее:  Не отвечать: «Ты описываешь порочный круг, в котором я, кажется, оказался сам». Мои пальцы сжались. Он что, признавался? Нет, просто констатировал факт. Я ответил резко, требуя не теории, а решения. Механизма. Его следующий текст заставил меня застыть.  Не отвечать: «Изоляция — не выход». Словно он видел меня насквозь, видел эти стены, что я выстраивал. Он предложил «внешний стабилизатор». А потом написал то, от чего кровь бросилась в виски:  Не отвечать: «Эта переписка — худший сценарий из всех возможных».

Вы:

«А какой лучший? В твоём кабинете? Уже проходили. Не понравилось».

Не отвечать: «Я знаю. И это моя вина. Моя самая большая ошибка». Он это признал. Не «прости», а «я виноват». Воздух в комнате перестал поступать в легкие. Я видел, как в чате несколько минут горело «печатает…». Он стирал. Переписывал. Искал слова. Не отвечать: «Встреться со мной. Пожалуйста. Не в университете. Не в кафе. Нейтральная территория. Парк у набережной. Завтра. 19:00. Никаких кабинетов, где мы играли в психолога и пациента. Только два человека. И правда, которую я тебе должен.». А потом — обещание.  Не отвечать: «Если захочешь, ты просто развернёшься и уйдёшь. И я не посмею тебя остановить». Я отшвырнул телефон. Он отскочил от подушки и упал на пол. Я вскочил и начал метаться по комнате, как зверь в клетке. Встретиться. Снова. Смотреть на него. Слышать его голос. Дышать одним воздухом. Это была либо самая глупая идея в моей жизни, либо… единственный способ разорвать этот порочный круг. Я поднял телефон. Экран был цел. Его сообщения горели на нём. Мои пальцы онемели. Я не думал. Я просто написал. Выдавил из себя два слова, которые были не согласием, а условием. Моим последним рубежом обороны.

Вы:

«Только разговор».

Его ответ пришел мгновенно, будто он только этого и ждал, затаив дыхание по ту сторону экрана. Не отвечать: «Только разговор. Спасибо». Я не ответил. Я просто смотрел на эти слова, пока они не поплыли перед глазами. «Спасибо». Он благодарил меня за возможность. За шанс, которого не заслужил. И я понял, что только что добровольно шагнул на минное поле. А единственным указателем был его сломленный голос, шепчущий «спасибо» в темноте моего телефона.

***

Ветер на набережной рвал с меня капюшон, хлестал по лицу ледяными струями. Я шёл быстро, почти бежал, хотя сам не понимал, зачем торопился. На часах было 19:03. Я опоздал на три минуты, и какая-то глупая, иррациональная часть меня боялась, что он уйдёт. Вдали, у фонаря, стояла знакомая фигура. И от неё поднималась в холодный воздух тонкая струйка дыма. Чонгук курил. Не так, как курят от нервозности — судорожными затяжками. Нет. Он стоял расслабленно, плечом к столбу, держа сигарету двумя пальцами. Делал медленную, глубокую затяжку и выпускал дым ровным кольцом, глядя на тёмную воду. В этом жесте была усталая привычка. Он повернул голову. Его взгляд встретился с моим — тёмный, тяжёлый, без намёка на извинение. Он оттолкнулся от столба, и прежде чем подойти, сделал последнюю затяжку. Потом, не сводя с меня глаз, раздавил окурок о перила и бросил в урну. — Я думал, ты не придёшь. — Произнёс он. Голос был низким, без предисловий. Запах табака, острый и горький, смешался с холодным бергамотом. Он не ждал ответа. Он смотрел на меня, и слова полились сами, вырываясь наружу после долгого заточения. — Я пытался быть профессионалом. Убеждал себя, что это перенос, что это временно. Но ты... Ты врывался в мой дом, в мои мысли, в мои сны. Я читал лекции и видел твоё лицо. Я анализировал чужие травмы и видел в них отголоски твоих. Я влюблялся в тебя с каждым днём, и это было самым непрофессиональным, самым безответственным и... самым живым, что я чувствовал за последние годы. Он говорил, и в его голосе не было оправданий. Только горькая, обжигающая правда. — Я ненавидел себя за это. Каждый день. Я боялся, что разрушу тебя. Боялся, что мои чувства для тебя — лишь часть терапии. Но заглушить это... было всё равно что пытаться остановить прибой руками. Я... — Поцелуй меня, — мои губы шевельнулись беззвучно, а потом я повторил это громче, перекрывая его речь. Голос был чужим, хриплым от нахлынувших чувств. — Заткнись. И просто… целуй меня. Всё, что я строил — стены, защиту, безразличие — рухнуло в одно мгновение, сметённое этим признанием. Я не просил. Я требовал. Последнее, что я видел, прежде чем закрыть глаза, — это вспышка в его взгляде. Не удивление. Не триумф. Голод. Стремительный и всепоглощающий. Его губы нашли мои с завидной скоростью. Руки вцепились в меня — одна в волосы на затылке, другая — между лопаток, прижимая так, что я почувствовал каждую мышцу его тела через слои одежды. Это не был поцелуй. Это было землетрясение. Его губы были холодными снаружи, но пылающими изнутри. Он целовал меня с отчаянием утопающего, с яростью, с мольбой. В этом не было ни капли осторожности, только жадность, только потребность. Его язык властно скользнул в моём рту, и на губах остался горьковатый привкус табака, смешанный со знакомым бергамотом. От этого вкуса у меня перехватило дыхание и по спине пробежали мурашки. Я отвечал ему, открываясь глубже, позволяя его языку скользнуть внутрь. Он исследовал мой рот с благоговейной жадностью, и каждый его вздох, каждое прикосновение кончика языка были и мольбой, и приказом. Жар разлился по мне волной — от губ до самых кончиков пальцев, сжимая низ живота тугой, сладкой тяжестью. Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и его запыхавшееся «Тэхён...» прозвучало прямо у моих губ, горячее и влажное. И снова поцелуй — теперь более нежный, более глубокий. Я вцепился пальцами в его пальто, прижимаясь ближе, теряя границы между нашими телами. В ушах стоял гул, мир сузился до этого жара, до этого вкуса, до дрожи, что бежала по его спине под моими ладонями. Мы дышали друг другом, и в этом поцелуе не было ни прошлого, ни будущего. Только жаркое, пульсирующее «сейчас». Было только падение в бездну. И это падение было самым страшным и самым желанным, что случалось со мной за долгие месяцы.