Ответ Клементины

Бархатные портьеры — единственная преграда между ними и огромной толпой, собравшейся снаружи. Коул колеблется, прежде чем его пальцы касаются бархатной ткани, едва отодвигает её в сторону и сквозь щель проникает лучик света. Один, два, три… Он считает. Четыре, пять, шесть… И когда после двухсот шестидесяти восьмого зрителя он теряет счёт, на него накатывает осознание. Люди. Снаружи. Они ждут группу, ждут, когда они будут выступать. «Ох, нет,» — Коул не сразу понимает, что произнес это вслух. Лишь когда голос за спиной произносит: «Ух ты, народу-то сколько», от этого ему становится не по себе. Локоны Клементины подпрыгивают, когда она наклоняется, чтобы посмотреть на толпу. Она смотрит с завораживающим блеском в глазах. Он молча кивает. Неужели она совсем не волнуется? Как она может быть такой спокойной, когда тысячи пар глаз будут следить за каждым движением. Судить. Вероятно, ждать, когда они, дети, ошибутся. Она поворачивается и смотрит на него, и на секунду у Коула сердце уходит в пятки, он боится, что случайно произнес всё это вслух. Но потом она улыбается, и внезапно тепло окутывает его руку. Их пальцы переплетаются, как ветви деревьев. Она нежно сжимает его руку: «Если хочешь, я могу держать твою руку на сцене, чтобы ты не переживал.» Уголки губ Коула едва заметно расплываются в улыбке: "Я был бы не против." Клементина в ответ дважды сжимает его руку. У них свой тайный язык, на котором они общаются через прикосновения. Один раз означало бы, что она интересуются его состоянием, спрашивает, все ли хорошо. Два раза — подтверждение чего-либо. Это также означало, что Клементина рядом, и всё хорошо. Три раза — тревожный момент миновал, и Коул мог наконец расслабиться. Она стала его якорем, удерживая его, не давая беспокойству выйти из-под контроля. Было… приятно не полагаться только на свой дрожащий голос, чтобы общаться. Другие не знали об этом. Так что это был действительно тайный язык, только для них двоих.

***

Коул перебирает струны своей гиталеле. Обычно он теребил свои светлые волосы, нервно закручивая пряди. Но Клементина один раз отругала его за это, поэтому в последнее время он старался побороть эту привычку. Теперь он просто играл со струнами. Он поднял взгляд, чтобы посмотреть, как дела у остальных. Перрин тренировалась, работая над вокалом, и театральными жестами, чтобы подчеркнуть звучание. Кингсли же... Коул на самом деле не знал, чем именно он занимается, но он был собой — привычным Кингсли. Клементина продолжала выглядывать из-за занавесок. Осталось всего несколько минут до начала выступления.

***

Занавес медленно поднимается, стирающая грань между ними и бесконечным морем лиц, пропускает все больше света. Перрин стоит справа, Кингсли — слева, а Коул и Клементина занимают место в центре. Время пришло. Маски — прекрасный щит, скрывающий их настоящую личность от всего мира. Он больше не чувствовал себя Коулом. Как только заячья маска плотно села на лицо, он превратился в прекрасного Харкера — рассказчика. Рассказчик не был похож на Коула. Это было великолепное существо, свободное от смертных забот. Чтобы вжиться в эту роль, он должен был отбросить тревожные мысли, заполнявшие его разум. Шум толпы усиливается, становясь прелюдией к их выступлению. Он закрывает глаза, уходя в себя. Ритм публики, накаляющей ожидание, проникает в него, и сердцебиение начинает биться в унисон. Занавес исчез, будто растворился в воздухе. Ничто больше не отделяло его от зрителей, полная открытость. Песня вырывается из него, струясь через голосовые связки, вибрируя каждой нотой. Его голос сливается с голосами остальных участников, создавая могучий, чарующий хор. Их голоса, переплетаясь, заполняют собой всю сцену.

***

Финал представления близился, и Коулу был удивлён, как долго он продержался. Настала пора последней песни – "Зайчик-Гарпия". Коул собрался с силами. «Зайка-Гарпия, где деток схоронила? Всё мне расскажи… Зайка-Гарпия, где деток схоронила? Всё мне расскажи…» Его взгляд скользил по лицам в толпе, ища опору, но зацепился за женщину, чьи глаза, казалось, были прикованы к нему. «Неужели она смотрит на меня?» — Промелькнула мысль, но он тут же отбросил её — просто нервы. Однако, когда он попытался отвести взгляд, тут же столкнулся с мужчиной, который... заливался смехом?! Смеялся ли он над Коулом? Заметили ли они, как он сфальшивил на одной ноте посреди песни и немного отстал от остальных? Заячья маска всё ещё была на его лице. Он — рассказчик, значит, должен вести себя соответственно. Но Коул не был настоящим рассказчиком. Под этой маской, под глазами зайца, Коул оставался самим собой. Несмотря на все попытки стать величественным Харкером, под маской он всё ещё чувствовал себя неуверенным, как будто его личность вот-вот развалится на части. Но тут вернулась знакомое тепло.   «Ты в порядке?» Между вдохами Коул бросает взгляд на Клементину. Плечи расправлены, голова высоко поднята, она продолжает смотреть прямо на толпу. Однако на мгновение её глаза скользят на него. Она снова сжимает его руку, повторяя вопрос. Он отвечает. Раз, два, — «я в порядке.» Но Коул знает, что Клементина видит его насквозь, потому что его ладони уже покрылись холодным потом. Раз, два, — «всё хорошо. Я ведь здесь.» Он готов поклясться, что слышит её голос в своей голове, хотя она не произносит ни слова. Мягкий, мелодичный, но с той же заразительной уверенностью, которая скрывается под нежностью. Именно этого ему не хватает, чтобы выбраться из оцепенения. Он кивает. Достаточно незаметно, чтобы другие ребята не заметили. Но Клементина видит, он чувствует, как её улыбка становится чуть шире. Раз, — «У нас всё получится,» — заканчивает она. "В клетках их не сдержать, Улетят и не догнать, Мама, нам пора. Прощай! Улетим и не догнать!" В финальной строке песни, их руки, сплетенные вместе, взмывают вверх, а затем плавно опускаются, подобно крыльям гигантской птицы. Они склоняются вперед, головы опущены, спины согнуты, словно готовясь к удару. Тишина, висящая в воздухе, густая и напряженная, предвещает бурю. Коул вдыхает полной грудью, задерживая дыхание, наслаждаясь этими последними мгновениями тишины перед неизбежным потоком эмоций — бурными ликованиями или суровой критикой. И вот, она обрушивается на них всех, волна чувств, затапливая сцену.   К их удивлению и восторгу, реакция была исключительно позитивной. Толпа ликовала, хлопала в ладоши и выла от удовольствия, слушая их музыку, и сердце Коула не могло не взлететь от этого. Всё равно было приятно знать, что их песни пришлись людям по душе. Медленно поднимаясь, он снова встречается взглядом с аудиторией. Аплодисменты становятся ещё громче. Он поворачивается к Клементине, и их взгляды встречаются, словно две звезды. Три сжатия. Всё закончилось. Он сжимает её руку в ответ: «Спасибо.» Её улыбка с белоснежными зубами становится шире: «Конечно.» На мгновение Коул ощущает, как с него спадает груз напряжения, и он распрямляется, словно дерево, освобожденное от цепей.