***
1 сентября 2024 г., 20:13
— Мистер Вокс, мистер Вокс…
Сидящий за столом ведущий еле сдерживается, чтобы не скрипнуть зубами от накатывающего порыва злости. Пальцы уже в который раз сжимают лежащую перед ним ручку, чей корпус буквально трещит по швам, грозя покрыться разойдящейся во все стороны паутиной трещин.
Норовящая выделиться из серой, ничем не примечательной толпы коллег журналистка отчаянно не хочет униматься, с первого ряда пихая ему микрофон прямо в лицо:
— …какие отношения связывают Вас с радиоведущим?
Вокс морщится из-за застилающих взор ярких вспышек фотокамер, пытаясь ладонью отгородить глаза от активно лезущего к нему вездесущего мира прессы. Каждую секунду в последнее время барахлящее зрение даёт о себе знать: всполохи болезненными ударами отдаются на матрице электронной сетчатки, будто кто-то со всей силы ударяет по ней кувалдой, рискуя разбить и без того нецельное сознание. Давным-давно утонувшее средь кадрового восприятия. О какой вообще объективности должна идти речь?
Вокс печально вздыхает, устраивая панель, заменяющую ему подбородок, на сложенные домиком ладони. За последнее время он дико устал.
Все его мечты и планы, недюжинные старания сберечь их хрупкий мирок, неожиданно рухнули, в один миг обратившись прахом, стоило какой-то внештатной выскочке уловить случайный момент близости.
Они не занимались сексом. Не были застигнуты врасплох с расстегнутой ширинкой да партнёром, стоящим на коленях и готовящимся активно доставлять удовольствие языком своей второй половине. Не целовались в порыве бурной страсти на глазах у всех, как обычно поступали ВалЭнджелы, чьи скандальные снимки утекали, претендуя занять первые полосы паршивых и откровенно дешёвых обложек эрожурналов, вышедших из-под камер местных неумех.
Он и Аластор просто держались за руки.
Стоя в парке, на краю купающегося в золотых лучах вечернего заката моста, и кормя хлебом слетевшихся поближе к угощению адских уток. Рядом лежал скомканный из-за минувших дурачеств да игры в скраббл плед.
Ал вообще любил природу и всё, что с ней связано. На ночь глядя отправлялся полюбоваться восходящей луной, тонкой кромкой света покрывающей зубья чёрного леса, чьи могущество и опасность ощущались даже на расстоянии. Показал ненавидящему времяпровождение вдали от цивилизации Воксу все прелести жизни в палатке и завтрака посреди богом забытой глуши.
И, соответственно, пришёл в неописуемый восторг, когда любимый парень начал разделять его увлечения, с бóльшей охотой соглашаясь на предстоящие авантюры.
Вокс же просто добился желаемого. Как непослушный Экар, который вопреки всеобщему мнению полетел к солнцу и, в отличие от канонной версии легенды, таки ухватил удачу за извивающийся хвост. Аластор вверил ему свои душу и тело, но что гораздо важнее — чувства, а потому, лёжа посреди общей постели и обнимая своё счастье всеми конечностями, счастливо жмурясь на манер чеширского кота, Вокс не был намерен его отпускать. И ради этого мог стерпеть всё что угодно…
Такой расклад вещей и послужил толчком для почти что полного принятия чужих привычек вместе с необычными интересами, изредка вызывающими вопросы.
Вспоминая образ любимого и его милую, лишённую острых зубов улыбку, Вокс улыбается в ответ, мечтательно погружаясь ещё глубже в собственные раздумья.
Он просто боялся его потерять… Вопреки прущей из всех щелей явно ненапускной уверенности, Аластор казался ему таким аккуратным, таким правильным, таким… хрупким? Словно натянутая струна, каждую секунду своей партии находящаяся в напряжении и грозящая исполняющему затейливую партию музыканту неминуемым разрывом. Дело было лишь в вопросе времени.
Вокс испытывал подкашивающий ноги страх, осознавая, что именно его небрежное прикосновение, громкая брань или неосторожное слово могут отпугнуть предвзято относящегося к людям Бемби не хлеще громкого выстрела. Ещё бы, откуда Ал должен был знать, что тот не держит охотничьего ружья за пазухой?
Им обоим пришлось привыкнуть.
Хах, Бемби… Вокс задумчиво вертит в руках снятый с запястья браслет, чья подвеска представляет из себя не что иное, как череп крошечной птицы.
Именно Вокс первым так назвал Аластора. Он и только он один знал об этом прозвище, пустившим корни из Диснеевского мультфильма, и имел право так его называть. Это, несомненно, грело душу.
Что до побрякушки... Таксидермия, пожалуй, была самым странным из хобби любимого — трупы животных разной величины и давности валялись в коридоре почём зря, периодически заставляя ведущего сбивать о них ноги.
Но завершающим поводом для клички стало вовсе не это, а милый олений хвостик, который любимый старательно прятал, прикрывая низкими полами пиджака.
Такой очаровательный, такой славный…
Пространство вокруг меркнет перед глазами, вместе со своими посетителями становясь мелким и несущественным. Хочется просто вернуться домой и, сгребя в объятия огненно-красную макушку, уткнуться носом в грудь, растворившись среди ноток болотного аромата, исходящего от пиджака.
Отдать Аластору должное всё же следовало — он тоже старался. Старался изо всех сил, желая не дать повода для возможной ссоры, а потому усмирил свой непредсказуемый, хвалёный бравым безумством характер. Лидеры должны были тянуть одеяло на себя, однако его внутренний доминант сразу утих, явно поумерив пыл, стоило только заботливым рукам завернуть его в пледик.
Воксу приходилось сложнее. Изредка, засыпая без включённого ночника и посапывающего Ала рядом, он всё ещё боялся. Оставаясь со своими внутренними демонами один на один, боялся, что в один прекрасный день ему заявят — тот слишком молодой, глупый и инфантильный, чтобы идти рука об руку с демоном, власти которого глаголила дифирамбы сама преисподняя. С тем, кто во времена подъёма своей карьеры одним махом отправил половину правящей элиты в один конец.
Вокс обречённо трёт переносицу, мысленно снимая воображаемые очки. С ними он бы однозначно чувствовал себя увереннее — глаза бы не бегали от беспокойства.
В тот день все пошло кувырком. Аластор выделил выходной, приготовив для пикника всё необходимое и сопоставив их графики так, чтобы окошко для отдыха, наконец, совпадало.
Посидеть на траве, покормить птиц, обсудить последние новости, вдыхая приятный, по-вечернему свежий запах не успевшей высохнуть после дождя травы. Скормить друг другу парочку сендвичей, бросая фризби. Закрыв глаза, послушать тихое стрекотание кузнечиков, устроив голову на чужом плече. Ощутить то же, что и два года назад на этом месте, в их памятное первое свидание. Это всё, чего он хотел…
Ничего. Ничего такого, за что ему и его парню должно было быть стыдно.
Вокс втягивает носом воздух, разгорячённый количеством толпы.
Однако у ада на то были свои планы. Их заметили, узнали, сфотографировали не с самого удачного ракурса исподтишка и теперь он, властелин едва ли не половины адских СМИ, вынужден сидеть и глупо оправдываться перед работниками конкурентов словно мальчишка, куривший за школой на перемене.
Немой укор без излишеств красноречия ораторского искусства слышался со всех сторон. Сейчас ему нужно собраться с мыслями… Ещё неизвестно, как много они знают и, возможно, у него имеется маленький шанс выкрутиться.
Пагубный вирус несущейся на всей скорости волны сплетен распространился со скоростью бубонной чумы, по уши захлестнув ушлый народец, чья личная жизнь и подавно оставляла желать лучшего.
Острый ум мечется загнанным зверем средь стандартов и убеждений, пытаясь придумать, что бы такого дельного сказать. Ставить под сомнение асексуальность Аластора чертовски не хочется.
Отношения ведь были чистой воды платонические, да и секс в его понимании не является основной составляющей…
Телеведущий вздыхает, нехотя чувствуя, как в него отравленным ядом стекает накипевшее раздражение. Стервятники… Вокс хмурым взглядом окидывает собравшуюся в зале орду, гудящую шумным улием. Он всегда ненавидел журналистов. Куча недоумков, в которых не осталось ни грамма доблести или чести от былого величия профессии.
Аластор был не против, если бы о них кто-то узнал. Он вообще не питал интереса к общественному мнению, по-прежнему оставаясь беспристрастным даже в спорные моменты. Этого не хотел Вокс. Телеведущий лучше других знал, насколько жестоким был мир под прицелом фотокамер, вращаясь в сфере интриг и скандалов, учинённых цифровыми версиями Times, далеко не первый год.
Статус давал право творить всё, что угодно. Если бы не одно но… Высшие не имели права любить.
По большей части, все они были гребаными лицемерами. Поливать друг друга дерьмом за малейшие проявления нежности и любви, дружно чмыря при этом находящегося в здоровых и искренних отношениях Асмодея, заботящегося о своем бесёнке, а после — устало приползать домой, падая в объятия скрытых друг от друга вторых половин, стало их маленькой традицией.
Такой стиль жизни вошёл в привычку каждого из участников совета. Несогласные же с общей политикой тихо отсиживались, скромно предпочитая молчать в тряпочку, дабы не накликать на себя острую реакцию большинства.
От людей было тошно. Невыносимо. Если бы все перестали вспоминать об этом инциденте, разом подхватив массовую амнезию — Вокс бы не преминул воспользоваться моментом, забрав Ала и увезя его как можно дальше. Он был бы рад очутиться в дивном, новом мире, состоящим из книг, рисования и совместных прогулок на природе.
Необходимость делать вид, что он не против находиться в компании зевак, смотрящих на него как на обезьяну в зоопарке; вытягивать из себя ненужные слова, показывая вежливость и нормальность, было хуже любой средневековой пытки. Вокс чувствует, что подавлен. А маска дружелюбия грозит треснуть, осколками впечатавшись в беспардонные души не умеющих смирять непомерное любопытство грешников.
«Может отрицать все до последнего, залечь на дно, и подождать, пока про него все забудут?» — в груди закопошился разъедающий сердце червь измены собственным принципам. Нет, он не может. Не может снова отказаться от Ала, предав всё, что ему дорого. Новостные каналы раздуют из этого такой большой пузырь, что лопнув, его содержимое невозможно будет оттереть от своей репутации явно больше полугода. В прошлый раз, когда один из них скрылся от общественного внимания на семь лет, ничем хорошим это не закончилось…
Вокс издаёт ещё один опустошенный вздох, полный бессилия. Он совершенно не знает, что ему делать. Ведущий не может предать любимого после всего того, что между ними было. Отвергнуть неоспоримую тягу радиодемона к нему и наоборот — равно показать, что Ал для него ничего не значит.
А ведь Вэл предупреждал…
В голове всплывает недавний диалог с близким другом.
бывших знакомых, не было абсолютно никакого желания, а потому Вокс тут же поспешил направить диалог в нужное русло:
— Так что скажешь?
Вэл лишь качает головой, роняя вымученный смешок. Словно ведущий не может уловить до боли очевидной истины.
— Что я могу тебе сказать, Вокси? Что дальше будет легче? Нет, ни разу. Наша жизнь навсегда так и останется под объективами благодаря нерасторжимой клятве о принятии титула, закрепленной на самом Некрономиконе. А знаешь, что это значит? Мы — пленники своих же амбиций. Рабы золотой клетки, не способные безбоязненно принимать решения в пользу счастья, раз и навсегда удушенные коротким поводом величия.
Ты никогда не задумывался, какой ценой нам обходится наша безбедная, полная поблажек и величия жизнь?
Вокс молчит.
— Не задумывался, — кивает головой Валентино, видя смятение в глазах собеседника, — а вот я скажу. Мы становимся никем, рассыпаясь в пыль под неизменным натиском соглашений. Говорим, что свободны, а на деле плетёмся под конвоем стереотипов и гнётом боязни быть осуждёнными. Шарахаемся от не вписывающейся в рамки индивидуальности, как от проказы. Начисто теряем себя. Шаг влево, шаг в право — расстрел. — Властитель беспомощно разводит руки. — И вот ты уже не так богат, не так востребован, а имеющиеся накопления не приносят никакой радости… И где ни спрячься, где ни укройся, с этой сцены не сойти никогда. За тобой даже в собственном особняке будут следить тысячи пар глаз. Потому, что эта сцена — вся наша жизнь. Тем не менее, право на амнистию есть всегда. Я свой выбор сделал и по сей день несу за него ответственность. Тебе же просто не хватает храбрости, дорогой. А ведь она при нынешнем раскладе дел пришлась бы очень кстати.
***
Вокс помнил разговор, словно он состоялся не далее как вчера вечером. Они тогда сидели в кофейне. Летний ветерок копошил слегка припорошенные дорожной пылью и накипью от особенностей здешнего климата шторы. Райончик был не из приятных, вдоль и поперёк усеянный коррозиями от кислотных дождей, но свою паршивость заведение с легкостью компенсировало отличным кофе. — Посмотри на себя. Что с тобой стало… Ты превратился в развалину. Пребывающий в гневе Вокс тяжело дышит, переводя пренебрежительный взгляд на сидящего прямо напротив него сутенёра. В его тоне отчётливо прослеживаются нотки жалости, перемешанной со жгучим отчаянием. — Ммм, и что с того? Обычно вспыльчивый Валентино не обращает на выпады в его сторону совершенно никакого внимания, меланхолично складывая «нечто» из удачно подвернувшейся под руку салфетки. — Где тот заносчивый владелец порностудии, об алчном и жестоком характере которого ходили легенды? Тот, кто вселял леденящий душу страх одним лишь взглядом и свысока говорил о том, что чувства придумали идиоты? — А нет его, — всё так же спокойно выдаёт Валентино. — Взял и ушёл, растворившись во всепринимающих объятиях, полных простого человеческого понимания и любви. — Глядя на выпавшего в осадок Вокса, Вэл, напоследок, в своей манере хитро подмигивает, тут же добавляя: — А ещё милосердия и горячего секса. — Даже слушать не хочу… С тех пор, как порномагнат объявил о том, что его новым избранником стал бывший работник и возглавляющая топ самых горячих чартов порно звезда — Энджел Даст, эта новость доносилась буквально из каждого утюга. Слушать, как и в каких позах развлекаются двое***
Валетино в очередной раз оказался прав — во всём, что происходило с Воксом, стоило винить только его славу. Откажись он тогда от подтверждения титула путём кровавого ритуала и последовавшей за ней метаморфозы — жили бы сейчас, как нормальная пара — скромно, в глубинах преисподней, в охотничьем домике, не привлекая к себе внимания. Навеки заклейменные плашкой неудачников без официального звания оверлордов… «Но зато вместе и без всяких проныр, любящих копаться в чужом белье» — следом произносит издевательский голосок разума. С головой, полной тягостных мыслей, Вокс возвращается в реальность. Стоит ли всё это того? Готов ли он попрощаться со статусом неприступного холостяка-одиночки ради призрачного уюта домашнего очага? Отношения — штука сложная, могут и не сложиться. «Что, помимо гонки за успехом, в его жизни было хорошего?» Ответ очевиден — только Аластор. Вопросы сыплются со всех сторон, представители СМИ галдят, наперебой желая узнать ответ на поставленный вопрос. Окончательно взвесив своё решение, ведущий открывает рот, чтобы раз и навсегда поставить точку: — Дорогие друзья… Раз. И после собрания Ал делает рухнувшему в кресло Воксу массаж, помогая усталым плечам расслабиться. —… Я бы хотел пролить свет на недавнее происшествие… Два. И любимые губы нежно убирают засохшую на скуле кровь, зацеловывая следы, раны и ссадины от очередной потасовки, в которую Вокс необдуманно ввязался благодаря взрывному складу характера. — …дав внятное объяснение… Три. И Аластор, нацепив на нос свои привычные, чуть сползающие очки, сидит в кресле, читая инструкцию к роботизированному телу любимого, чтобы понять, какие из выпирающих проводков необходимо соединить меж собой, дабы потухший экран вновь загорелся голубоватым свечением. … и окончательно расставив точки над «и». Четыре. И заспанный Ал стоит на кухне в его футболке, готовя им завтрак. Пять. Распалённое горячими ласками тело непроизвольно издаёт удивлённый полустон. На изысканной тонкой шее алеют укусы — тонкие следы бурной страсти. Аластор, довольно оглядев проделанную работу, своими губами спускается ниже по торсу, чтобы доставить мелко дрожащему от переизбытка чувств партнёру удовольствие. Зардевший Вокс прекрасно знает, что на такие моменты в отношениях Аластор соглашается исключительно ради него. — Я… Шесть, семь, восемь, девять… Стоит, определённо стоит. Голос вдруг обретает силу. Стоп. А какого чёрта он вообще должен им что-либо объяснять? Пусть их отношения остаются такими же трепетными и чистыми, какие есть сейчас. Тайной, загадкой, окутанной мраком. Вокс ни за что не даст их опошлить. Он не для того взбирался на вершину, чтобы какой-то жалкий ветерок смог заставить его повернуть вспять, вернувшись к истокам. — Знаете, что? — неожиданно встаёт со своего места ведущий, одёргивая и без того безупречно сидящий пиджак под прошедший по задним рядам шёпот. — Мы встречаемся. И это первое и последнее заявление, которое я делаю по этому поводу. Никаких комментариев, господа. Сказав это, Вокс, развернувшись на каблуках, уходит прочь из зала на глазах у шокированных работников пресс-служб. Внутри расползается приятное чувство гордости. Почему-то ему кажется, что с этого мгновения все непременно будет хорошо. Вне зависимости от того, насколько грязные слухи будут распускаться обывателями из-за его популярности.
