Тапёр - второй режиссёр

      Маленькая блестящая от крови пулька ложится в белую эмалированную посудину с видом удовлетворённого игрой в прятки ребёнка, который проиграл, но однако же. Пинцет с ланцетом и скальпелем ложатся рядом, словно заботливые родители. Они искали, они нашли. Взрослые победили. Бордовый цвет начинает преобладать в лотке; стекающая с хирургических инструментов кровь растекается по белизне, стремясь достигнуть дна, куда уже скатилась виновница торжества. Всего лишь жалкий кусочек свинца, но чуть правее и…       — Больше не лечу баронов! — ворчит хирург, стягивая грязные перчатки и вытирая испарину с высокого лба.       Всё ещё суетившиеся под светом мощной лампы ассистенты и медсёстры пропустили эту фразу мимо ушей, старательно обхаживая спящее, словно младенец, тело. Большое, грузное, неказистое — но, однако, оно принадлежало слишком важному человеку, чтобы оставить его хоть на секундочку без внимания. «Давно уже не мальчик и не юноша, а всё туда же. Когда начнут расстреливать за дуэли?» — эта мысль пришлась моющему руки хирургу совершенно не по вкусу. Надо ведь быть добрее, но как — когда из-за этого увальня с императорской фамилией он может опоздать на очень важное событие? Встречу с самой судьбой!       — Герр Гудсердих! Это было блестяще! Извлечь пулю, которая едва не поселилась в печёнках, за такой срок! — без иронии восхищается ассистентка Инга и, видя что доктор уже готов уйти по-букунски, незаметно и тихо, тараторя, с осуждением добавляет: — Ну куда же вы такой? На вас лица нет! Внизу в приёмной супруга барона Меретихбрукса и их фамилия — хотят видеть вас, чтобы отблагодарить!       — Больше не лечу баронов! — с суровым упрямством повторяет Рудольф Гудсердих и ныряет в свой кабинет, где уже поджидают новенькие ботинки и пальто с костюмом.       Нельзя идти на встречу с судьбой, пропахнув дворянской голубой кровью и порохом дурацкой дуэли из-за адюльтера. Вообще, не помешало бы ещё и принять душ, а лучше ванну, но на это уже не остаётся времени. Через полчаса он должен стоять у кинотеатра «Прогресс», прямо под фонарём, чей свет куда более приятен, чем хирургическая лампа и главное: там будет она — его судьба.       — Герр Гудсердих… Доктор Гудсердих! — голос Инги настигает его даже за ширмой.       Как жаль, что навык одеваться, пока горит фитиль, остался глубоко в неблестящем и невыдающемся военном прошлом. А ведь как бы это сейчас пригодилось! Но нет. Костюм дорогой, сшитый на заказ, с ним надо нежно; с ассистенткой тоже, а то обидится и вместо хлеба подсунет камень, а вместо пинцета — швейные ножницы. Торопиться вредно, надо поспешать медленно, но как — если внутри всё горит?       — Баронесса желает лично благодарить вас! — жалобно произносит Инга, когда он выходит из-за ширмы, уже готовый к бою, в выходных очках с золочённой оправой.       На самом деле неплохо было бы заглянуть в глаза той женщине, которая допускает, чтобы родной муж стрелялся в мирное время. Не столько для принятия даров, сколько в педагогических целях; но времени нет, как больше и не существует для него этого барона Гойдрихта фон Меретихбрукса. Теперь это просто очередной спасённый им пациент, а они, к сожалению, все равны между собою, как и их родня.       — Передайте ей, что это мой долг и всё такое, а лучше скажите, что я вообще не был на операции и всё сделали вы… — нежно шепчет доктор Гудсердих и, накидывая плащ и шляпу, спешит к запасному выходу.       Как хорошо, когда сам проектировал своё место работы и имеешь пути отхода. Да, ноги коротковаты, но и на них можно сбежать от родни очередной жертвы древних дуэльных пистолей.       — Но так же нельзя! — выдыхает Инга, когда доктор скрывается в черноте проёма.       «Можно!» — задорно по-мальчишечьи оборачивается он, и по губам читает довольно банальную, но при этом идеально подходящую для верной ассистентки фразу.       — Влюблённый волк больше не хищник, значит? — смех наполняет лёгкие, и пока Гудсердих спускается по лестнице, его не отпускает гениальность этой фразы.       Да, возможно оно и так, к чёрту патетику! Только медицинский хладнокровный пафос! Почему только какие-то плешивые бароны могут стреляться из-за дам, занимая потом своими телесами целых два хирургических стола? Пришлось сдвигать, между прочим! Это не честно! Не зря Его Величество Каспер Эспер говорил, что медицинская ветвь дворянского сословия тоже должна развиваться, а не только прибирать за военной, чиновничьей и творческой! Только вперёд! Ближе к мягкому свету вечерних уютных улиц, подальше от яркой хирургической лампы и лотка, на дне которого всё ещё довольно скалится кровавой ухмылкой пуля…       — Самым важным искусством является кино!       Гнусавый поставленный командирский голос занимает салон трамвая, на который едва успевает Гудсердих. И о, какая радостная картина предстаёт перед ним! Чудесный вечерний пейзаж из типичных пассажиров столичного транспорта после рабочего дня! Здесь и уставший рабочий, и удачливый торговец, и напыщенный клерк, и хихикающая богема, и властный чиновник, и целый класс женской военной гимназии. И, судя по словам их предводительницы в гауптманской мундире, направляются они туда же, куда и он. Как же это трогательно и юно! Под двадцать девочек в серо-голубых мундирах и широких брюках, стоят и слушают о том, как император любит кино. Зелёные береты настороженно топорщатся, вместе с ушами на коротко подстриженных головах. Предводительница в кепи рассказывает и следит, чтобы воспитанницы не занимали места для гражданских. В такие моменты Рудольфу самому всегда хочется вернуться в строй и выпрямиться, но жизнь распорядилась иначе. «И не дай Бог хотя бы одна из них попадёт ко мне на операционный стол! Не выдержу!..» — эта мысль стекла по спине колючей капелькой пота. Нет. Сейчас мир, и стреляются только бароны-изменщики. Да и как может пуля настигнуть хотя бы одну из этих ангелоподобных гимназисток? Может… К чёрту!       — Итак, поскольку прогресс не стоит на месте, а кинотеатр «Прогресс» первый и старейший в империи, сегодня мы сможем в последний раз насладиться немым кино на белоснежном, девственно чистом полотне! Уже завтра в стенах этого храма современного искусства поселится звук, и до этого безмолвные герои заговорят! Это историческое событие, но оно будет завтра! Мы же должны с честью проводить треск старой киноплёнки и аккомпанемент рояля! — перед самой остановкой у «Прогресса» закончила гауптман.       Щёлкнув каблуками, она салютовала машинистке трамвая, которая всю дорогу внимательно слушала её. Та в ответ, дёрнув за трос, разбудила звонкий колокольчик транспорта. Нет, такого милого жеста ни одно самое что ни на есть докторское сердце выдержать не может!       — Браво! — провозгласил Рудольф Гудсердих, встал с места и проводил смущённых гимназисток почтительными аплодисментами.       Остальные пассажиры присоединились к нему и поспешили тоже сойти именно на этой станции. Нерешительность на лицах многих сменилась чётким намерением. После такой проповеди длинной в целую дорогу у многих поменялись планы на вечер. «В последний раз немая дева станцует для тебя, о любимая публика!» — такой эпиграф за авторством самого самодержца красовался на афишном столбе, который своим округлым корпусом привлекал всякого, кто желал узнать, что же именно сегодня покажут в последний раз. Здесь же хваты перепродавали билеты за двойную цену тем, кто желал запрыгнуть в последний вагон этого исторического поезда.       Толпа захватила Гудсердиха, и он был практически счастлив этому — ведь она отвлекла его и спутала плохие мысли, оставив только хорошие. Он следовал за утюгом строя гимназисток, которые уверенно продавливали себе дорогу к крыльцу кинотеатра, в объятья стен и колонн которого спешило великое множество зрителей. И только петушиные перья на шляпах полицейских напоминали о сегодняшней операции. Барона привезли к больнице не под конвоем, но с явным сопровождением из хранителей порядка… Где-то в глубине сознания всё ещё виднелось это мерзкое кровавое отверстие в дряблой плоти, из которого хваткие усики пинцета извлекали плутоватую пулю.       — Герр доктор, что с вами? Вы бледны! — вдруг вытащила Рудольфа из забытья отставшая гимназистка с внимательными карими глазами.       Её зелёный берет съехал на затылок, обнажив непокорный хохолок волос. Чудное невинное дитя. Сколько заботы в одном взгляде под светом вечерних фонарей, которые кажутся не электрическими, а волшебными — наполненными светлячками.       — Всё в порядке, просто сложный день! Спасибо! — улыбнулся Гудсердих и, поймав на себе ревнивый взгляд, улыбнулся ещё шире.       Судьба поджидала его всего шагах в шести у фонаря, где и договорились. Он опоздал всего на мгновение, то самое, которое украла эта гимназистка с взволнованным румяным лицом. Может, она заметила его ещё в трамвае? Вычислила доктора по цвету каёмки дворянской кокарды, но что дальше? Для чего эта забота с риском получить выговор? Неужели она всё-таки увидела в его глазах эту пулю или почуяла запах крови от его рук… Несчастный пятнадцатилетний ребёнок, если она увидела это, он виноват втройне…       — Пожалуйста! — она смущённо спрятала взгляд и, опомнившись, быстро скрылась в толпе, пружинистым шагом нагоняя свой отряд прощающихся с историческим периодом учениц.       «И кто додумался одеть вас в военную форму? Кто посмел?» — вздохнул про себя Рудольф и, сделав самый непринуждённый вид, шагнул под фонарь, где ждала его судьба. Красавица двадцати восьми лет, носящая мундир военного врача с звёздами майора на воротнике. Как и полагается верлинке, пришла, пускай и в форме, а не в вечернем платье, но зато в парадной. Со всеми наградами и офицерской саблей, украшенной самоцветами. За каждого спасённого никчёмного баронишку адюльтерита при генеральском чине — по камню…       — Не успели закрепить отношения, а вы уже изменяете, Доброе Сердце?! — нежно усмехнулась она, заключив его в объятья, и деловито взяла под руку.       Привычно, сверху вниз, она заглядывала в глаза с тем самым почтением к старшему, которое перетекает в самую что ни на есть панибратскую любовь, которую он так ждал.       — Фрейлейн Ария, я всё могу объяснить! И своё опоздание и это недоразумение! — живо запротестовал Рудольф, двигаясь с места по направлению к колоннам кинотеатра.       Он только сейчас заметил, как запыхался со всей этой спешкой и вниманием к речи гауптмана в трамвае. Да, он забыл про операцию, но и порядком запамятовал, как себя ставил в прошлый раз с этой коллегой по призванию и родной девой по душе. Она, сделав внимательное лицо, давала вести себя через фойе и, казалось, ревновала только так, для вида. На самом же деле они были поглощены одним и тем же — созерцанием судьбы.       После их смешного знакомства эту встречу было не назвать по-иному. «Много крови, воплей, но сколько потом радости!» — подумалось Рудольфу, пока он рассказывал, как перед самым окончанием приёмных часов в его клинику прикатил целый кортеж взволнованных лакеев, полицаев, дворян и прочего невразумительного, тащившего грузного барона на носилках, связанных из трёх шикарных охотничьих плащей.       «Влюблённый волк больше не хищник» — эти слова звенели в голове, при том, что он просто прочёл их по губам ассистентки. Нет. Он не мог злиться на этого пациента, и сейчас рассказывал о нём без злобы, как классический профессиональный анекдот.       — Если бы пуля попала правее, пришлось бы ковыряться в печени и удалять ребро, а так — отделался лёгким ранением. К счастью, конституция спасла! — закончил он и к своему удивлению обнаружил, что Ария слушает серьёзно, и руки её теперь не на его локте, нет: правая сейчас сжимала его ладонь, как будто стараясь по движению пальцев и мышц понять, как проходила операция.       — Как славно, что есть ещё мужчины, которые любят хорошо покушать! — наконец выдохнула она и виновато отвела взгляд.       Рудольф не обиделся и лишь только солиднее расправил широкие плечи. К тридцати годам стыдно стесняться живота, стыдно его не иметь — ведь иначе на дуэли может произойти конфуз, и взаправду придётся извлекать раздробленное ребро по кускам…       — «Маленькие трагедии» последний раз в немом исполнении! «Прогресс» не стоит на месте, но и адрес менять не торопится! — перевела тему Ария, когда за ними затворилась дверь ложи.       Рудольф, хохотнув, нежно прикоснулся к её правой руке. Как он был рад что тогда ему досталось два билета, и более того — именно с ними он попал в ту заварушку, где познакомился с ней. Интересно, как часто назначают свидания, находясь на операционном столе? К счастью, Инга не сильно обиделась, когда поняла, что долгожданная контрмарка ушла у неё из-под носа, но что поделать? Любовь превыше учениц, даже если они отлично ассистируют во время операций…       Из-за разлившегося моря голов казалось, что зал переполнился народом, и скоро эта человеческая волна отхлынет от белого экрана обратно к выходу. Стоит только появиться силуэту поезда и всё — давка, паника, ужас, кровь. Целая ночь у операционного стола. «Слава Императору, всё не так!» — усмехнулся в тишине Гудсердих, поглядывая в сторону пустующей императорской ложи. Пустующей ли?       — Знаешь, а я ведь до этого не была в кино… — вдруг созналась Ария и густо покраснела.       — Поэтому и согласилась? — желая поддразнить, поинтересовался Рудольф, любовно прикасаясь к её руке, которая, казалось, инстинктивно прильнула к его боку, на котором под одеждой аккуратным узором покоился шов.       Сколько прошло времени? Не так много. Кто мог подумать, что «больно» так быстро сменится на обратное?       — Нет, конечно! — усмехнулась она, как вдруг внезапно привстала, спрятав руки.       Гудсердих моментально повторил за ней, заслышав звук открывающейся двери. В ложу проникла ещё одна пара и, судя по всему, один из них был хорошо знаком Арии даже по походке. По крайней мере, среагировала она, как реагирует испуганная птица на появление хищника. Чего она могла бояться?       — Фрейлейн майор, вы? — достаточно громко, чтобы дать понять, что он старший офицер, заявил молодой подтянутый мужчина с тонкими усиками, в мундире со звёздами полковника.       Следовавшая за ним дородная дама, с признаками базедовой болезни на лице, смотрела на оказавшихся в ложе с великим неудовольствием, и, кажется, Гудсердих догадывался, почему…       — Так точно, герр полковник! — отчеканила, салютовав, Ария, и с готовностью отошла в сторону, пропуская старшего по званию вперёд.       Рудольф же так и остался стоять у своего места в некой растерянности. Скоро должен был прозвенеть первый звонок. Да, он знал, что они не будут наедине, но такая компания! Какая досада…       — Мы не на службе, фрей Верфер, можно просто — герр Меретихбуркс, — снисходительно кивнул полковник и, вдруг заметив Гудсердиха, удивлённо нахмурился. — Я сегодня, как видишь, с супругой, а ты…       — Герр Карл фон Меретихбрукс, позвольте вам представить — это мой друг, герр Рудольф фон Гудсердих! — произнесла Ария.       Доктору показалось, что на секунду её голос дрогнул. Он даже понял, на каком месте. Ну да. Чертовски невовремя! Какая досада!       — Не тот ли самый, которого ты прооперировала недавно? Ну и шуму было, конечно! Удаляли апендикс, я правильно помню? — после всех любезностей с представлением супруги и прочим, уже с почётного места задал наглый и смешливый вопрос полковник.       Он будто спрашивал про погоду или торговлю цветами. Сколько ему было? По внешности, от силы, лет двадцать пять. Норма для ветви императорской семьи. Останься Рудольф в армии, в каком бы он звании был сейчас, без учёта лечения баронов-изменщиков? Капитана? Майора? Как она?..       — Тот самый, так точно, герр Меретихбрукс. Правда, шумели больше сопровождающие… — нервно улыбнулась Ария, стараясь не обращать внимание на жутко ревнивые взгляды фрау Меретихбрукс.       Гудсердих не помнил, когда ему в последний раз было так неудобно — будто его застали за чем-то постыдным. «А ведь я просто пришёл в кино с девушкой, которую люблю!» — досада переполняла его и он не смел даже слова вставить, хотя говорили о нём… Она говорила о нём!       — Шутка ли! Комичная, конечно, история, автомобиль с трамваем столкнулся, слава Богу обошлось без жертв… — скучающим голосом обрезал Карл и, достав портсигар многозначительно глянул на Арию.       Та, словно загипнотизированная, мгновенно дала ему прикурить от своей зажигалки. Рудольф, закашлявшись от первого табачного облака полковника, отметил эту готовность. Майор Верфер не курила… Перчатка. Он отчётливо увидел её.       — Мы первая страна в мире, где будет синематограф со звуком! Какой ценой? — нарушил повисшее молчание ещё больше заскучавший Меретихбрукс.       — Ценой мира! — наконец ворвался в диалог Рудольф и смело заглянул в глаза полковнику.       Такого страдающего презрения он давно не видел. Хирургическое образование подсказывало, что у этого молодого, едва отрастившего усы, окольцованного и насильно обжененного щёголя проблемы со зрением. Ведь он замечал вокруг себя лишь мундиры…       — Простите, но блажь! — выплюнул он вместе с табачным дымом и, боязливо оглянувшись на императорскую ложу, заметил: — Прогресс ценой огромных территорий, шести кёнигстаний. Двадцать лет строим из себя невинную гимназистку, а с выросшим послевоенным поколением могли бы давно всё вернуть, и даже больше…       — Но тогда сегодня мы не смогли бы в последний раз насладится немым кино! — примирительно произнесла Ария, с тревогой оборачиваясь на закашлявшегося Рудольфа.       Она тоже была врачом. Она тоже всё поняла достаточно давно, чтобы бояться. Гудсердих улыбнулся ей. Да, симптомы самцов проявились у обоих, и пускай один из них и был при законном сопровождении, но явно не собирался им ограничиваться. Ну что же, перчатка, даже грязная, была поднята…       — Тоже верно… — скинул с себя скуку полковник и, входя в азарт, добавил: — Люблю кино, особенно про любовь! Поскорее бы появился звук, и объятья с поцелуями стали бы передаваться не через рояль! Кто знает, может тогда бы и в ложах стало не так скучно, а?       — Карлхен! — с укором произесла фрау Меретихбрукс; у неё был красивый глубокий голос несчастной женщины.       Увы, супруг её проигнорировал, с выжиданием глядя на мнимого соперника. Гудсердих не преминул ответить на такую откровенную пошлость:       — Позвольте не согласиться, через инструмент деликатней. Не зря говорят в кинофилическом сообществе: тапёр — второй режиссёр!       — Вот и посмотрим, что выдаст сегодняшний бедолага. Завтра-то его уволят! А красотка Синема будет уже с новым, молодым и подтянутым Прогрессом! — хохотнул полковник, в очередной раз игнорируя воскликновения жены.       Молодой и глупый. О, как он нравился себе! Как наслаждался своей властью и шутками. «Мне бы скальпель! Ах да, он у меня всегда с собой!» — подумал доктор и, каждой клеточкой чувствуя напряжение в позе подруги, загорелся яростным желанием проучить этого юнца. По сути, несчастного бедолагу — но всему есть предел и границы. Диалог вышел из рамок будничного приличия, что же…       — Извольте, не уволят, а вернут в консерваторию. Да и думаю, бывших тапёров не бывает — они просто переродятся в тех, кто будет играть музыку для кино со звуком! В империи всё на своём месте, в том числе и подтянутый Прогресс, верно служащий супруге Империи! — совершенно беззлобно разулыбался Гудсердих и чисто по-дружески положил руку на спинку кресла Арии.       Та благодарно выдохнула и тоже улыбнулась. Как сложно, наверное, подчиняться в полку такому ничтожеству. Супруга полковника глянула на доктора с явной благодарной симпатией. Прозвучал первый звонок. В зале начал планомерно затухать свет, от центральной люстры до боковых лампад, внутри которых покоились электрические лампочки. В ложе императора показалось какое-то шевеление.       — Слушайте вы, у Империи один супруг! Император! — хрипло проговорив, сдвинул брови полковник.       Он враждебно наклонился вперёд, уже не видя не только ложи государя, к которой развернулся спиной, но и родной жены. Беспомощный. Неспособный даже дотянуться до противника через свою подчинённую. Ведь она была на стороне врага…       — Император — отец Империи и сорока народов, Богоподобное мудрое существо в человеческом обличии. Он поставил Прогресс служить своей дочери верой и правдой. Мы сегодня уже это обсуждали. Пускай Империя и была больна, но после лёгкой операции самое то унестись в кино под руку с Прогрессом! Как хирург гарантирую и советую — это очень полезно для здоровья! Тем более, в такой прекрасный, практически исторический день!       Выстрел. Точно где-то прозвучал выстрел; по крайней мере, среди табачного дыма явно гулял теперь и пороховой, а шальная развесёлая пузатая свинцовая пулька вгрызалась в душу душащего всю ложу своим запахом офицера. Он сдался. Пепельница заполнилась остатками от смятой сигареты.       Гудсердиху показалось, что фрау Меретихбрукс смотрит на него теперь уже не с симпатией, а даже с благодарностью. Они, наверное, были сверстниками, только ей досталась вот такая судьба, а ему другая. Пальцы Верфер коснулись его руки на спинке кресла.       — Так вы ещё и хирург? — совершенно металлическим шёпотом поинтересовался полковник, и с многозначительным вопросом посмотрел на Арию.       Та с совершенно невинным видом дождалась второго звонка и абсолютной тишины в зале, и тогда ответила:       — А я не говорила, герр Меретихбрукс? Доктор Гудсердих помогал во время той аварии вытаскивать людей из разбившегося автомобиля и лично оказывал первую помощь. Собственно он и вызвал военных, обнаружив среди раненых лейтенанта Феруски!       — А разве он сам не был пострадавшим? — отчаянно закашлялся собственным табачным дымом полковник, придавленный новым обстоятельством этого вечера.       — Так точно. Апендикс воспалился из-за осколка, попавшего в брюшину во время аварии. Но доктор Гудсердих всё равно продолжил помогать людям, пока я с военными санитарами не увезла его в медсанчасть! — с гордостью произнесла Ария и вдруг, за секунду собравшись, добавила: — Собственно, там он во время операции и пригласил меня на свидание в кинотеатр!       Вздох фрау Меретихбрукс потонул в третьем звонке, а скрип зубов полковника скрылся за стрекотом кузнечика кинопроектора. Ария вложила кисть в ладонь Рудольфа. Он не помнил себя от радости. Всё. Теперь это больше не было тайным свиданием двух, едва с месяц знакомых докторов, познакомившихся колоритно и комично, в пылу боя за жизнь, среди паники и ужаса. Как великолепно было это совершенно новое ощущение! Ощущение общей победы. Не над какой-то эфемерной смертью, парившей над местом аварии, а над вполне реальным, маленьким, ничтожным злом. Она была сильной, но как совладать с таким, если оно обряжено в мундир и выше по званию? Теперь-то уж. Не слишком ли Рудольф жесток? Ведь надо же быть добрее! Слишком хорошее зрение — дар для хирурга. «Я просто выполнил свой долг!» — подумал Гудсердих, глядя, как медленно оседает полковник в кресле, и как в глазах его поселяется ужас перед тем, на что он не обратил внимание.       Императорская ложа не была пуста! И вот, наступает гробовая тишина, весь зал почтительно встаёт и обнажает головы. Из операторской слышится записанный на граммофон имперский гимн. Вот из тени занавеса нежно машет исполинская, знакомая каждому столичному жителю рука в белой перчатке, и, словно по её желанию, на белоснежный холст тонкой струёй проливается свет, а из отдельной занавешенной ложи начинает доноситься живая музыка. Сопровождающая, как верный пастырь, неуверенное, но чёткое изображение…       «Маленькие трагедии» стоили того, чтобы на них сходить ещё раз, но чтобы так. Рудольф весь сеанс крепко сжимал руки Арии и пытался сдержаться. Пытался унять разрывающий его изнутри глупый и практически ребячливый смех. «Тапёр — второй режиссёр», а ведь он и вправду напился! Этот старый пианист! Но не это было главным. Гудсердих не мог простить себе этой профессиональной забывчивости. Вот почему он выстрелил не этой самой маленькой весёлой пулькой? Почему? Одному императору известно! И только из-за его присутсвия сеанс не прервали после первых же пяти минут. Пьяный тапёр играл ровно так, как играет мастер, прощающийся с рабочим местом. Он выжимал из своего инструмента всё. Подбор композиций оказался великолепным! Рудольф готов был поклясться, что никогда бы не попал на такой концерт в другом месте, потому что так смешивать классиков и жанры, в таком своеобразном порядке — это надо было уметь. Но не это, опять же, было основным. Изображение. Изображение не подходило под музыку. И в итоге «Маленькие трагедии» путём несложных манипуляций стали «Большими комедиями», потому что иначе происходящее было не описать. Герои на экране рыдали — тапёр, будто издеваясь, начинал играть жизнерадостный марш, герои смеялись — и тут старик-мастер выворачивал всё так, что смех казался последним. Вообще, он вывернул всё наизнанку своей выходкой. И главным в этом перформансе было то, что его было не остановить. И никто в зале не смел и рта открыть. Потому что в ложе был император, а никаких неудовольств от него не было.       Изображение не соответствовало сопровождению. Немые слова героев казались перевёрнутыми. История — переписанной. Хотелось смеяться и плакать одновременно, но все понимали, что это чревато, так что дружно сдерживались. Как врач, Гудсердих жалел всех — от партера до верхних ярусов бельэтажа. Потому что народ трясло и лихорадило от смеха, но при этом сохранялась гробовая тишина. Падающего в припадке истерики тут же накрывали чем-нибудь, лишь бы не пустить звук. Рудольф сам едва сдерживался, и судя по крепкости объятий ладони Арии, был не одинок. По щекам же юного полковника текли безмолвные слёзы. Фрау Меретихбрукс закрылась от всего носовым платком. Ничто не могло помешать музыке, остановить эту массовую пытку, или всё же…       — Герр Дужарберг, мы с вами не прощаемся! — вдруг нарушил всеобщую болезненную тишину взволнованный звонкий девичий голос, который Гудсердих вряд ли перепутал бы с чьим-то ещё.       Тут же, среди тьмы зала, он отлично различил поднимающийся с партера, сбитый на затылок зелёный берет и хохолок непокорных волос. Это была она. Одна из гимназисток, взобравшаяся на спинку стула и смело смотревшая прямо в тёмную музыкальную ложу. Музыка оттуда прервалась, не успела девочка и договорить фразу.       В зале внезапно стало слишком много воздуха, потому что все наконец выдохнули. Из операторской будки послышался смех, и через секунду на белоснежном экране уже ничего не двигалось — только надпись «Технические работы» смотрела спасительным словосочетанием. В зале потихоньку начал загораться свет, приглашая всех на этакий импровизированный антракт — но никто не двинулся с места и не дал волю смеху, кроме невидимого киношника. Все взгляды были устремлены в одну точку, точку, спешащую наперерез зала прямо по головам и спинам зрителей. Зелёный берет потерялся, форма была расстёгнута, и горящие карие глаза, наполненные слезами, даже не думали оборачиваться в сторону императорской ложи — до сих пор безмолвной, но явно не пустой.       — Аннероза фон Дужарберг! — стремился вслед нарушительницы знакомый гнусавый голос гауптмана.       Толпа замерла в нерешительности. Все глубоко вдохнули. Воздуха стало совсем мало. Надо было что-то делать. Гудсердих сам не заметил, как вскочил и, неизвестно зачем открыв рот, вдруг выдал:       — Слава императору Касперу Эсперу!       Сидевшая подле Ария глянула на него, как на сумасшедшего. К ней тут же присоединилась фрау Меретихбрукс, но Рудольфу не был нужен доктор. Нет. К нему присоединился его невольный пациент.       — Слава императору Касперу Эсперу! — громогласным эхом откликнулся полковник фон Меретихбрукс и, взобравшись на перила ложи, обнажил саблю.       В этот самый момент девочка наконец преодолела свою трудную дорогу и, нырнув за чёрный занавес музыкальной ложи, через мгновение вывела красного как рак тапёра с длинным синим носом. Он тоже плакал.       Из императорской ложи послышались громкие аплодисменты и над перилами распростёрлись две исполинские руки. Драматургия момента спровоцировала колоссальный взрыв. Это воистину был исторический день. Через мгновение уже весь зал стоял на ногах и скандировал крайне уместную фразу. Военные и аристократы повыскакивали из желудков лож на перила и продемонстрировали сотни, нет, тысячи сабель! Среди которых посчастливилось быть и сабле Арии. Она не стала подниматься к начальнику, оставшись подле Рудольфа. Да даже Сам Самодержец — громадный и довольный, — вышел на балкон своей ложи и покровительственно кивал толпе. А где-то на другом краю зала, под светом тысячи огней и солнечных зайчиков от сабель стояла она, простая плачущая девочка пятнадцати лет, обнимавшая своего несчастного пьяного деда…       — Спасибо, просто спасибо! — тихо, но уже более уверенно проговорил Карл фон Меретихбрукс, когда их компания переместилась из жаркой прокуренной ложи на прохладную вечернюю улицу — в сквер неподалёку от кинотеатра.       «Прогресс» тонул в восклицаниях, а кордон из полиции едва справлялся с разводом огромной толпы зрителей, которая покидала залы и фойе в более чем возбуждённом состоянии. Они забросали тапёра и его внучку цветами, они же провожали императора грозным имперским гимном. Как их теперь было успокоить, чтобы они не пошли брать штурмом какую-нибудь сопредельную страну? Не важно…       — Это мой долг, — сухо было ответил ответил Рудольф, но, смягчившись, добавил: — Я не мог поступить иначе. Тем более, операция не была такой уж сложной, ваш отец просто молодчинка, выдержал!       Гудсердих бы с радостью оставил эту информацию в тайне, но, увы, его профессиональная забывчивость имён и фамилий пациентов не спасла. Ибо Инга сдала его со всеми потрохами; наверное её пытала лично баронесса Меретихбрукс. Потому что в кинотеатр, как раз в самый торжественный момент с величанием тапёра и его храброй внучки, примчался вестовой и доложил полковнику Меретихбруксу всё о его благочестивом батюшке. И, если честно, это был настолько поганый жест судьбы, что Рудольфу даже стало неудобно. Потому что теперь герр Карл смотрел на него, как на человека с самым добрым в мире сердцем, а это было не так.       «Если бы я вспомнил, я бы использовал эту пулю в нашей дуэли!» — вздыхал доктор, глядя в глаза сыну предпоследнего пациента. Как ни странно, второй из Бруксов перенёс операцию явно лучше. Педагогичней.       — Да, но это же сумашествие! Вы и я, в одной ложе, после того, как вы спасли моего отца, а ещё этот разговор… — полковник осёкся и под просто невообразимо удивлённым взглядом жены склонил голову и сказал: — Прошу меня простить, доктор Гудсердих! Я был не прав! Прогресс и вправду должен служить Империи!       — А Синеме пусть такие, как герр Дужарберг служат, ну или такие, как герр Рудольф! — улыбнулась Верфер, уже без стеснения приобнимая Гудсердиха.       Тот, смутившись, насупился и рассудительно бросил:       — Я служу людям!       — Я тоже, давайте служить вместе! — рассмеялась Ария и, теперь уже без опасения глядя на полковника, поравнялась и салютовала ему, как бы намекая.       Опомнившийся Меретихбрукс рассыпался в благодарностях и извинениях, прощался коротко, но и здесь Гудсердих отметил взгляд его супруги. Даже без чтения по губам было очевидно простое «спасибо». Ну что же. Добрее надо быть, и всё получится!       — Влюблённый волк больше не хищник… — прошептал Рудольф, опомнившись, покраснел и снизу вверх посмотрел на свою сияющую радостью и вдохновением подругу.       Та удивлённо изогнула брови и моргнула.       — Что ты сказал?       — Ничего! Просто вспомнил операцию! — попытался отшутится Гудсердих.       Но не тут-то было. Её рука вновь оплела его ладонь.       — Не помню, чтобы ты когда-то оперировал волков!       — Я же иносказательно… — не договорил доктор и тут же растворился в счастье момента.       Ни вкуса крови, железа и свинца, ни запаха табака или пороха. Просто вечерняя свежесть и тёплые губы невероятно дорогого человека.       — Это чтобы больше не смотрел по сторонам на героических гимназисток! — улыбнулась Ария, отпустив его и отойдя на пару шагов из-под приятного света фонаря.       Рудольф задохнулся от радостного возмущения и нарочито упрямо проговорил:       — Больше не лечу баронов!