Раз в году

      Фэн Синь озирается по сторонам, в попытках найти своего принца, своё божество, которое сам же и бросил, пусть и по его приказу. Вероятно, Фэн Синь никогда себе этого не простит. Се Лянь прогнал его, а он повиновался. Осознание пришло не сразу, спустя две недели. Он ринулся в старый ветхий домишко, закинув на плечо мешок с едой и лекарствами для государя. Он радостно распахнул дверь, забегая в хижину. Но там было пусто. Никого не было. Поначалу Фэн Синь подумал, что императорская семья попросту покинула лачугу, но после нескольких минут он убедился, что это не так. Все вещи были на месте. Все. Императора, императрицы, самого принца. В комнате государей стояли пустые миски, грязные, но без крошки еды, словно кто-то выедал всё до последнего, не желая оставлять ни кусочка. Но по запаху Фэн Синь безошибочно опередил, что блюдо принадлежало руке императрицы. Так кто же в здравом уме съест ее варево, потом еще и уйдёт на своих двух? Фэн Синь пытался найти императорскую семью, обошел весь город, но ничего так и не обнаружил. Вдруг в каналах духовной связи зашумели, запыхтели. Начался гул, паника, крики, проклятия. Наследный принц Сяньлэ вознёсся во второй раз, вступил в схватку с императором и вновь пал. Фэн Синь упал на землю, ошарашенно смотря в небо, а в его голове крутились миллионы вопросов, ответов на которые он найти был не в силах, но четко понимал лишь одно - если Се Лянь так поступил, то ему уже нечего было терять. И некого.       Юноша рычит от разочарования, после чего разворачивается и уходит, но не сдаётся, продолжая поиски. Он уверен, что не бросит все и через восемьсот лет. Ведь сегодня был особенный день. Ровно двенадцать лет назад он встретил Се Ляня, юного тринадцатилетнего принца, который вечно улыбался и смеялся, умоляя показать ему приёмы с мечём и поиграть с ним, даже несмотря на уже достаточно зрелый возраст. Он смеялся, когда Фэн Синь говорил что-то глупое, не смея сравниться с императором в разуме, даже не мечтая об этом, но никогда не со злобы, лишь от забавы, тут же тысячекратно извиняясь, подробно объясняя ошибку. Он молил показать ему приёмы, научить, натренировать, вступить в бой, но всегда выходил победителем, и нередко Фэн Синь задавался вопросом, зачем же принцу телохранитель, что не может одолеть его в бою, соответственно, вероятно, и постоять за него, ведь принц и сам прекрасно справляется. Однажды он не сдержался и задал этот вопрос Се Ляню, на что тот лишь хихикнул, отмахнувшись, но при этом четко и уверенно сказав, что ему не нужен телохранитель, ему нужен друг. И теперь, спустя много лет, несмотря ни на что, Фэн Синь ищет, бродя по улицам, высматривая своего принца, своего бога, своего единственного друга, самого дорогого человека, что у него есть.       Фэн Синь тяжко вздыхает, опускаясь на скамейку, не обращая внимания на недовольные взгляды стариков, проходящих мимо. Три сотни лет прошло с момента второго низвержения Се Ляня. Вот уже три сотни лет он регулярно ходит в мире смертных, пытаясь отыскать единственного человека, что был ему дорог дороже жизни, единственного человека, что его любил. Но как бы он не старался, где бы не искал, итог всегда был один - провал. Казалось, словно принц провалился под землю, и от этого хотелось и стонать от разочарования, и хихикать, вспоминая молодость, когда юный тринадцатилетний Се Лянь, поддавшись порыва своей беззаботности, предложил игру в прятки, а после спрятался так, что телохранитель уже собирался поднять панику, так и не найдя принца в одном саду за множество часов. Тогда, в отчаянии присев на камень, да закрывая глаза, он громко прокричал, что сдаётся, и тут же нежная рука наследного принца опустилась на его макушку, следом перед лицом возникла перевёрнутая, но довольная мордашка. Тогда Фэн Синь вымаливал Се Ляня рассказать, где же тот прятался, на что принц лишь рассмеялся, покачав головой, сказав, что однажды поведает об этом. Теперь же Фэн Синь выл от разочарования. Он бы хотел прокричать на весь мир, что сдаётся, хотел бы вновь почувствовать нежную руку на своей макушке, да увидеть эту лукавую перевернутую улыбку, услышать звонкий смех, а после устало плестись за скачущим вприпрыжку наследным принцем, разглагольствующим о том, как же цветы в саду прекрасны, как же он великолепно прячется, и что при желании Фэн Синь его в жизни не найдет. Тогда телохранитель лишь добро посмеялся, качнув головой, но ныне ему было не до шуток. Вот уже три столетия Се Лянь исполнял свое детское обещание. В прятках ему нет равных.       Вдруг чья-то тень на мгновение нависла над Фэн Синем, и когда уже он собирался поднять голову, прогоняя человека, прервавшего его страдания, то обнаружил, что на его голову что-то положили. Наконец, подняв ту, он огляделся по сторонам, никого не замечая, и лишь простая соломенная шляпа, популярная в этих краях, красовалась на его голове. Он медленно снял ее с головы, сжимая края почти до треска, но тут же ослабляя хватку, тяжко вздыхая. Очередное столетие прошло безуспешно. Но он не прекратит поиски, даже если на это уйдет вечность, поэтому, вновь надев головной убор, он поднялся с лавки, двинувшись дальше. Однажды он найдёт своего принца, ведь, в конце концов, игра не может длиться вечно, даже если это прятки.       Фэн Синь зашёл в чайную, и тут же двинулся к самому дальнему столу, обреченно плюхнувшись за него, положив голову на стол, закрывая глаза, игнорируя весь шум. Четыре столетия. Минуло уже почти четыре столетия с их последней встречи, а он все также продолжает искать, всегда будет. И вот, ровно четыре сотни лет назад они впервые встретились. С каждым годом Фэн Синь вспоминает о их юности все больше, думает глубже, корит себя сильнее. То, что когда-то казалось мелочами, ныне - единственное, что у него осталось от принца. То, что ранее казалось простой дружбой и преданностью, ныне он характеризует иначе, пусть и с опаской, ненавистью к себе, грустью, печалью, страхом. Любовь. Именно это он испытывал к принцу тогда, испытывает и до сих пор. Он снится ему всякий раз, когда бог, повинуясь своим земным привычкам, впадает в сон. Снится его голос, незабываемый, ласковый, звучащий лучше, чем самая лучшая песнь богов, ответственных за музицирование. Его улыбка, сияющая ярче, чем солнце на небосводе. Его доброта, отвага, доблесть, все разом, все в нем было идеально, ибо он ничто иное, как идеал. Он - нечто недостижимое, что доступно лишь в грезах,и даже там лишь мимолётом. Когда-то он был недостижим из-за статуса, ныне же из-за злобы судьбы, но есть у него статус или нет, есть уважение или нет, Се Ляня ему не постичь. Он понимает это, но не сдаётся. Пока сердце бьётся, а дыхание не покинуло его, он будет продолжать искать.       С другого конца чайной раздаются крики, звуки ударов, женский визг, мольбы, а после благодарность, за тем брань хозяина и что-то о счетах и бедности. Фэн Синь не желает этого слушать. Он, не оглядываясь, покидает заведение через вторые двери, даже не взглянув на действующих лиц конфликта.       Фэн Синь задумчиво смотрит на могилу советника Фан Синя. Он приходит сюда каждый год. Он никогда не знал этого человека лично, но он прекрасно осведомлён о его поступлении и деяниях, но отчего-то его тянет сюда, тянет сесть на лавку, установленную Лан Цяньцю, что никогда не признаётся, что бывает здесь несколько раз на неделе. Он задумчиво осматривает могилу. Фэн Синь ожидал, что исходя из кончины этого человека, его деяний, могила у него будет едва ли лучше нелюбимой уличной псины, но он глубоко ошибался. Большой, красивый, исписанный узорами могильный камень. Могила, усаженная всевозможными цветами, а прямо над ней - персиковое дерево, с самыми сочными и прекрасными персиками, которые он кода либо видел. Чуть поодаль стоит вишня, и там та же картина. За могилой ухаживают, постоянно проверяют и присматривают. Фэн Синь не сомневается, что вылези советник Фан Синь из могилы, пока его бывший ученик Лан Цяньцю сажает цветы, то наследный принц Юнъаня бы мигом простил учителю все грехи, забрал бы на небесах, допросил, позаботился и не отпустил бы от себя. Он ненавидит советника Фан Синя, но при этом так его любит. Слово советник слышится из его уст чаще, чем имена учителей, прочих богов и даже родителей, включая всех предков разом. Фэн Синь приходит сюда, чтобы подумать. Ему кажется, что история с советником не так проста, но ничего кроме эмоций он противопоставить не может. Вероятно, будь здесь Се Лянь, он бы прояснил картину. А еще, несмотря на все, что было в прошлом, ему понравился бы Лан Цяньцю. Еще, иногда, Фэн Синь робко размышляет, тут же себя одергивая, что, может быть, Се Лянь, подобно мертвецу, так же лежит в какой-то могиле, и его бесконечное нытьё самому себе, что его принц провалился сквозь землю, таки окажется правдой. Но каждый раз он себя одёргивает, качая головой, покидая чужую могилу, вновь отправляясь на поиски.       Фэн Синь гуляет по Бань Юэ, лениво наблюдая за потоком жизни здесь. Это королевство полно грубых, но стойких людей. Они все, как один, готовы и погибнуть за свой дом, и претерпеть страшные муки. Но они не лишены эмоций, оно такое же люди со своей культурой, сильно отличающейся от знакомой ему. В голове проскальзывает очередная, уже привычно, мысль о принце. Ему бы здесь понравилось. Со стороны слышится хохот, звук музыки. Уличные артисты прямо за углом. Фэн Синь сглатывает, разворачиваясь, резко меняя направление. Даже спустя шесть сотен лет, он все еще не может смотреть на них, не вспоминая свои непростые деньки, в которых был лишь один луч солнца. Луч, который он потерял и теперь обречен вот уже шесть сотен лет жить лишь в пасмурную погоду. Звуки становятся громче, и на мгновение ему кажется, что зайдя за угол, взглянув на артистов, он увидел Се Ляня, такого же, как в их последнюю встречу, молодого, прекрасного, и душой и ликом. Но это лишь пустые мечты. Не более.       Семь столетий. Фэн Синь продолжает поиски. Ныне лик принца преследует его не только во снах, но и наяву. Он мерещится ему в толпе, его нежные руки фантомно касаются его грубых, недостойных таких прикосновений. Его голос слышится всюду, его запах манит, словно самые прекрасные цветы. Каждая деталь, каждая частичка этого мира напоминает о нем. Фэн Синь давно смирился со своими чувствами, мотивами, с собой. Смирился с тем, что он последний неудачник, который не смог признаться, даже понять себя тогда, а ныне обречен вот уже семь столетий гулять по миру, каждое мгновение сожалея о том, что не дорожил теми мгновениями так, как следовало, что был так глуп, что не смог понять самого себя, что послушался приказа, что ушел, что бросил своего принца. И ныне, уже семь столетий подряд, обречен ходить по миру, погрязнув в сожалении.       В длинных коридорах раздаётся громкий, заливистый смех, и Фэн Синь замирает. Он уже слышал этот смех, много веков назад. Так Се Лянь хохотал до падения Сяньлэ, до всех проблем, тогда, когда они были вместе, были счастливы. Фэн Синь поджимает губы, закрывая глаза, да быстро качая головой. Образы прошлого приследают его и на яву. Он уже привык. Сколько раз он бежал на знакомый и столь любимый голос, сколько раз молил своих же коллег помочь ему, молил судьбу, чтобы это оказался Се Лянь, а не игры его разума? Не сосчитать. Но теперь он не поведётся на это. Нежели чем тратить время на пустые галлюцинации, лучше заняться поисками настоящего принца. Несмотря на неудачи, Фэн Синь на сдаётся.       Фэн Синь с замиранием сердца смотрит на Се Ляня. Ноги дрожат, на глаза наворачиваются слёзы, но он скрывает это, точно так же как и свою настоящую личину. Принц выглядел все так же, как долгие восемьсот лет назад. Но он изменился. Это Фэн Синь заметил сразу. Вместо безудержного смеха, живости и юности, появились покой, вдумчивость, мудрость. Он все так же был благороден, отважен, но ныне он напоминал старика, которому уже было все равно на жизнь, на мнение иных людей, он жил и делал добро не для одобрения, а для себя. Лишь он и его совесть, и нет более гордости, жажды внимания и уважения, попыток доказать всем, что он чего-то стоит. Ему это не надо. Старик, прошедший через слишком много испытаний. Поначалу Фэн Синь думал, что он просто постарел, впрочем, вероятно, он тоже изменился, пусть и далеко не так сильно, даже, вероятно, почти незаметно. Но спустя какое-то время он начал замечать, что принц не просто постарел, отпустив все мирское, и гордость, и чужое мнение, но и словно умер, перестав жить. Его не только не волновало осуждение и прочее. Его не волновало вообще ничего. Он не знал нынешних богов, не знал классификаций демонов, хотя в молодости горел этим, посвящая каждую свободную секунду, мгновение, урокам и изучению нового. Ныне же он не знал даже элементарных вещей, о которых судачили люди на рынках. И было то не от дури, не от отсутствия ума, а от нежелания. Он просто не хотел это знать. Даже слушал их необходимости. Делал все лишь из необходимости. Его не интересовали небеса, не интересовало нахождение на них. Пожалуй, он не спрыгнул с них просто из-за того, что веских причин так же не было. Он просто не хотел. Не хотел заморачиваться, не хотел проблем, не хотел разборок, не хотел ничего. Его не волновало чужое мнение, не волновал мир, всё, что в нем происходит, не волновало самосовершенствование, не волновал он сам. После завершения задания он просто ушел с небес. Он не зашел ни к Му Цину, не даже к нему, Фэн Синю. Просто развернулся и молча ушел жить у себя в захолустье, в ужасных условиях, создав сам себе храм, что было огромным позором для божества. Но ему не было до этого дела. Его ничего не волновало. В глазах не было прежнего блеска, не было жажды знаний, признания, не было гордости. Была лишь пустота, разросшаяся до невероятных масштабов за эти восемьсот лет. Небожители судачили, порицали его, оскорбляли, а ему было все равно. Он лишь улыбался, пожимая плечами, да качая головой. Словно они - малые дети, а он старик, который не обращает внимания на их дурной лепет. И, пожалуй, так оно и было. Восемьсот лет на небесах крайне отличались от восьми сотен лет на земле. На небесах они пролетали незаметно, словно прошел год или два, а не столетие. В окружении бессмертных, время идет незаметно. В окружении людей же каждая секунда имеет внушительный вес. Он был слишком стар, слишком устал, слишком незаинтересован, словно тень самого себя из прошлого, а Фэн Синь и не знал что делать, как подойти, что сказать. Он лишь мог притворяться, надеясь, что принц не раскусит его. Надеясь, но в глубине души понимая, что победителем в прятках всегда был не он.       А потом появился он. Саньлан. Слишком умный, заносчивый юноша, явно непростой. И Му Цин, и Фэн Синь сразу заподозрили его в том, что он являлся ни кем иным, как самим Хуа Чэном. И Фэн Синь хотел сразу же прогнать его, ведь было очевидно, что он не человек. Но Се Лянь был против. Да и сам он бы не решился, ведь только рядом с этим юношей блеск в глазах принца появился вновь. Интерес. Он выглядел живым. Фэн Синь попросту не мог лишить его этого демона, не мог вновь видеть эти безжизненные, страшно смиренные глаза. Се Лянь не был дураком, он знал о том, кем был Саньлан, знал, но ничего с этим не делал. Даже после того, что было, после того, что ему сделал Бай Усянь. Он просто так легко доверился этому демону, защищал, оправдывал, принял его, словно это был не опасный кзянь демонов, уничтоживший более тридцати небожителей, а просто игривый мальчишка. И кем был Фэн Синь, чтобы помешать ему, чтобы запретить? Правильно, никем.       На небесах поднялся грандиозный скандал. Снова. И снова в нем участвовал Се Лянь. Лан Цяньцю кричал, бранился, вызывал учителя на бой, требовал сойтись на мечах, прекрасно понимая, что ему не победить. И это было не просто слова на потеху, как сие восприняли все небожители, а констатация факта. Лан Цяньцю не победить. Они все это прекрасно понимали. Лан Цяньцю не хотел победить, он хотел умереть, хотел ответы, он хотел хоть чего-то, но не смерти советника. Рука Се Ляня была ранена, но он не обращал на это внимание. Не чувствует боли. Не чувствует боли. Фэн Синь прокручивал эти слова в голове, ужасаясь все больше. Эти восемьсот лет отняли у него всё, отняли у него душу. Его не интересует мир, не интересует сама жизнь. Он не чувствует боли, он просто существует, не в силах умереть. Лан Цяньцю, дабы уровнять шансы, так же повредил руку, и только тогда к глазах Се Ляня промелькнули эмоции, впервые с тех пор, как Фэн Синь видел его рядом с Хуа Чэном. Он переживал за своего ученика, своего ребёнка. Лан Цяньцю часто упоминал, что советник был ему вторым отцом, что собственные родители, вероятно, любили мальчика меньше, чем советник. Все считали это бредом и лишь про себя жалели мальчика. Оказалось же, что это было действительно так. Фэн Синь наблюдал за происходящим с болью в сердце, понимая, что ничего не может сделать, несмотря на деньги и статус. А Се Лянь и не принял бы помощь. Она ему не нужна. Он вновь попросил низвергнуть себя. Все удивлялись, неужели небожитель смеет этого просить. Небожитель? Нет. Но древнее и невероятно уставшее божество? Да. Ему плевать на небеса, плевать на свою жизнь, плевать на чужое мнение, плевать на всё. Для него есть лишь мгновения, и то привык, что они приходят и уходят. Фэн Синь сжимает ладони в кулаки, а сердце разрывается от боли. Он грезил найти своего принца, вновь услышать его звонкий смех, но вот, Се Лянь перед ним, а он все так же мечтает встретить своего принца, а не его уставшую тень.       Круговорот событий, и вот Фэн Синь напротив Се Ляня, он кричит, просит принца отойти от чудовища, что ранил его. Хуа Чэн выглядит спокойным, но в единственном глазу плещет что-то, напоминающее вину. Единственный спокойный человек здесь - Се Лянь. На губах легкая улыбка, руки в успокаивающем жесте, голос ровный, не громкий, не тихий. Но как такое может быть? После всего, что произошло? Очень просто. Ответ находится тут же. Се Лянь уже давно живет так, существует, вернее сказать. И вот, они друг перед другом. Се Лянь легко ухмыляется, но глаза его пусты. Фэн Синь молчит, губы поджаты. Они вместе, они друг перед другом, но ему нечего сказать. А что сказать? Я искал тебя, я люблю тебя? Вот так внезапно? А будет ли от этого хоть какой-то эффект, будут ли эти слова значить хоть что-то? Вероятно, нет. Ныне для него мало что имеет значение. Покорный, тихий, пустой в душе. Время - самый страшный враг. Когда-то Фэн Синь видел, как в глазах принца загорался неизвестный блеск при виде телохранителя. Ныне там лишь спокойствие, бездонная темнота спокойствия и болезненного смирения. И лишь с Хуа Чэном это меняется, лишь с ним это блеск появляется вновь, горит ярко, уверенно, и последнее, чего Фэн Сино хочет - чтобы этот блеск пропал, поэтому он молчит, не признаётся, пока, наконец, не вынужден уйти, проклиная самого себя, самого великого труса, что пронёс свою любовь через восемь столетий, и все ради того, чтобы понять, что уже для этого поздно, что этот Се Лянь никогда не будет смотреть на него, и на кого-то кроме, разве что, своих детей, да Хуа Чена, с блеском в глазах, поскольку его у него осталось ничтожно мало.       Фэн Синь становится молчаливым наблюдателем. Он наблюдает за скандалом с демоницей, наблюдает за Се Лянем, что сдружился с младшим Ши, за тем, как бог ветра и не подозревает, что глаза наследного принца пусты, бесчувственны. Кажется, что никто кроме него этого не понимает, попросту не знает, не помнит какими они были, какими они должны быть. Им с нечем сравнивать. Но ему есть. Он помнит, как восемьсот девятнадцать лет назад впервые повстречал юношу, помнит, как он, нелепый мальчишка, заблудившийся во дворце, столкнулся с хохочущим принцем, задорно убегающим от кого-то. Помнит, как тот схватил его за руку и со смехом потащил по коридором, приговаривая, что им надо бежать, пока их не поймали. Помнит, как затащил его в сад, попросил молчать, пока стража пробежала мимо, разыскивая своего принца, которому было положено выбрать своего телохранителя. Помнит, как они играли, как Се Лянь показал ему каждый уголок сада, и помнит, как он, задорно рассмеявшись, казалось бы, в тысячный раз, назначил его своим телохранителем, даже не беспокоясь о его навыках. Он помнит этот смех, широкую улыбку, помнит счастье, которого ныне нет. Лишь необходимая любезность, которая поможет избежать ещё больших проблем. Он просто не хочет иметь с ними дело. Он устал от них, ровно так же, как и от жизни. Привык считать всю свою жизнь - мгновением, которое принимает одинаково покорно, не важно что это, десяток мечей или новый друг.       Но вдруг в небо поднимаются сотни, нет, тысячи фонарей. И поначалу Фэн Синь подумал, что в его темных глазах отражаются фонари, но он ошибался. Глаза принца сияли так же ярко, как те долгие восемьсот девятнадцать лет назад. Он улыбался так же широко, как тогда, не отрывая взгляда от неба, наблюдая за всем с детским восторгом. Казалось, он не замечает всей шумихи вокруг себя. Вероятно, так и было. Не замечал. Его мир сузился лишь до него, фонарей и того факта, что кто-то запустил для него три тысячи фонарей. Разумеется, Фэн Синь догадывался кем же являлся этот кто-то. Зубы скрипели, кулаки были сжаты, но он тут же одёрнул себя. Хуа Чэн сделал для него больше, чем он за последние восемьсот лет. Он каждый раз зажигает блеск в его глазах, каждый раз находит фитиль и факел. Он делает то, чего сам Фэн Синь никогда бы не смог. Делает принца счастливым даже после восьми сотен лет отчаяния.       Фэн Синь заносит руку, чтобы постучать в дверь, но замирает, поджимает губы, тяжко сглатывает, сделав шаг назад. Он не может постучать, не может зайти. Несмотря на то, что Се Лянь признал его другом, рад ему в любой момент, особенно сейчас, когда Хуа Чэн ушёл во временный отпуск, Фэн Синь уверен, что долго он не продлится, ведь они уже выяснили, что этот ребенок не способен отпускать то, что любит, а любит он лишь одно на этом свете. Вдруг сзади раздаются шаги, и Фэн Синь замирает, не оборачиваясь.       — Я рад тебя видеть, Фэн Синь. Ты так, навестить, или есть причина? — голос Се Ляня спокойный, не громкий, не тихий, но к концу фразы он хрипло хихикает, и это болью отзывается в сердце телохранителя, не справившегося со своей работой, ведь когда-то он смеялся звонко, заливисто, ныне же его предел короткие смешки, единственное на что у него, пожалуй, хватает сил, ведь молод и свеж внешне, но невероятно стар душой и натурой.       — Ваше Высочество, — голос Фэн Синя хриплый, скорее шёпот, чес нормальная речь, Се Лянь же на это никак не реагирует, лишь хлопает его по плечу, заходя в свое новое, косое, невероятно хлипкое жилище.       — Проходи, не стесняйся. У меня тут, вероятно, не слишком уютно и комфортно, но я привык, мне большего и не надо. Крыша есть, циновка тоже, а еще еда, так что можно считать, что в роскоши живу, — и вновь хриплый хохот, но теперь он звучал не с чем-то, отдалённо напоминающем веселье, а с болью, тяжестью всех прожитых лет, и Фэн Синю кажется, что вот-вот его сердце разорвётся от боли.       — Я... — Фэн Синь замирает, на глаза наворачиваются слезы, хочется рыдать, особенно после того, как они узнали всю правду, ведь вся жизнь, более восьми сотен лет страданий, всё это было из-за нелепой обиды, из-за того, что какой-то ублюдок обиделся на юношу семнадцати лет, но вдруг Фэн Синь ощущает на своих щеках такие же нежные, как и восемьсот лет назад, руки, а после видит перед собой спокойное, уставшее лицо принца, и на мгновение ему кажется, что до полноты картины ему не хватает лишь белизны волос.       — Успокойся, Фэн Синь, все хорошо, — голос ласковый, спокойный, всегда спокойный, и Фэн Синь уже скучает по разьяренным крикам Се Ляня, скучает по его нежностям с Хуа Чэном, потому что тогда он слышал в его голосе эмоции, слышал признак того, что он все еще жив.       — Восемьсот двадцать, — во рту невероятно сухо, слова срываются шёпотом, но он не сомневается, что Се Лянь услышал, тем не менее он видит, как на лице принца появляется удивление, а после он поджимает губы, спустя несколько томительных мгновений, все же, спрашивая.       — Что? — на мгновение Фэн Синь усмехается, ему хочется упасть на пол, стучать руками по полу и хохотать, ведь, разумеется, принц не помнит, это восемьсот двадцать лет назад, но несмотря на это, сглотнув, он произносит сие вновь.       — Восемьсот двадцать, — на большее попросту не хватает сил, и он видит, как Се Лянь впадает в шок, а после, к огромному сожалению генерала, убирает ладони с его лица, отходя на несколько шагов.       — Ты помнишь тот день, Фэн Синь? — спустя минуту томительного, мучительного молчания спрашивает Се Лянь, и Фэн Синю хочется кричать, кивать, ему хочется заявить, что, разумеется он помнит тот день, что иначе и быть не может, но вместо этого он лишь кивает, ожидая слов Се Ляня, хоть чего-то.       Принц подходит к столу, садится на ближайший стул, а после низко опускает голову, и вновь минута молчания, это невыносимо, в какой-то момент Фэн Синю даже кажется, что ожидать те восемьсот лет было проще, чем сейчас. Но вдруг, к его удивлению, Се Лянь хохочет. Не хрипло, как он это делает сейчас, а громко, заливисто, он запрокидывает голову, а на глазах его выступают слезы, но явно не от безудержного смеха, уж слишком их много. Фэн Синь, сам того не понимая, подходит ближе, опускаясь перед ним на колени, протягивая к нему руки, словно верующий к лику божества, и, пожалуй, так и есть, ведь на небесах есть всего несколько настоящих богов, и по иронии судьбы все они предпочитают находиться где угодно, но не на небесах.       — Фэн Синь! — восклицает Се Лянь, качая головой, прекрасно зная, что он слушает, всегда слушал, будет слушать, и иначе быть не может, никогда иначе и не было. — Это... Это... — он хохочет, долго, упорно, и в какой-то момент смех кажется слишком горьким, слишком отчаянным, слишком, просто слишком. — Помнишь, тогда, много столетий назад, мы играли в прятки, — Се Лянь хохочет, прерывается, но по щекам его текут водопады слез, и Фэн Синь с удивлением замечает, что рыдает сам, впрочем, сейчас это не важно. — Ты не мог найти меня множество часов, и в итоге сдался! — и вновь он прерывается, мысль все еще недосказана, но теперь вместе с хохотом слышны и всхлипы, слишком горькие, слишком невыносимые. — Ты спросил меня: где же я прятался? — хохот сходит на нет, лишь всхлипы слышны от принца, слезы активно капают на пол, дополняя всю картину. — Под носом, Фэн Синь, — рыдания становятся громче, он подаётся вперёд, впрочем, Фэн Синь и сам тянется на встречу, обвивая талию принца руками, но не утыкаясь носом в его грудь, задирая голову, пытаясь поймать каждый миг, каждое, пусть и малейшее, изменение на этом любимом, родном лице. — Я все время был рядом с тобой, ходил за тобой по пятам, — он больше не может говорить, лишь рыдать, безудержно, горько, и Фэн Синь вторит ему, позволяя себе это, вероятно, по-настоящему впервые за восемьсот лет.

Под носом. Он всегда прятался у него под носом.