Raison d'être по-сяньчжоуски

Полное смятение - вот идеальная характеристика для его состояния. Насколько далеко вперед могли видеть глаза, на силу зрения которых давно уже перестали жаловаться в виду бесполезности этого занятия (небеса все равно всегда молчат в ответ на все проклятия и мольбы) до самого горизонта простирается одно сплошное пятно моря. Нет ни массивных волн, ни густой пены, несмотря на то, что со всех сторон Жэня берут в кольцо блокады громыхающие грозовые тучи: только мелкая рябь расползается отвартительными трещинами на идеально синем зеркале. Взгляд вниз - сухая, мятая галька. Удар его ноги по ней не оказывает никакого влияния - ни один камень не соскользнул в воду. Жэнь словно нематериальный, призрачный, забытый дух: его присутствие никак не отражается на окружении. «Забавно,» - безэмоционально думает он. Может этот сон - это точно сон, иначе все происходящее, если он действительно случайно задремал в гостинной во время игры с Волчонком, никак не объяснить - отражение его сомнений? Даже у убийцы без имени они иногда случаются. Особенно если его прямой руководитель, держатель крестовины бездумной марионетки, коей считает себя Жэнь, последние дни упорно молчит и тревожно смотрит вдаль. Особенно если урна в его комнате полнится скомканными бумажками набросков плана. Конечно, Охотники справятся (сложно не справиться, если видишь будущее - наверное, под силу такое будет только человеку, страдающему хроническим невезением, например Жэню), но все же, по-видимому, работа в этот раз предстоит им нелегкая. Вдох. Выдох. Даже если он забыл свои любимые техники фехтования, то, что дыхание - основа любого движения, все еще держалось в его голове. И то, что кто-то когда-то именно глубоким дыханием - ну и теплыми объятиями - утешал его тревогу из-за рук, начавших постоянно дрожать от старости, он знал. «Странная штука - мара. На закате прошлой жизни я был готов отдать очень многое, лишь бы вернуть пальцам ловкость, а зрению - четкость. Но вот я обречен на благосклонность Яоши, а изъяны смертного тела все еще со мной. Глупое проклятие не считает давно растянутые связки кистей и деформированный хрусталик за рану - и поэтому никак не меняет их.» Вдох, выдох. Наконец успокоив сознание, Жэнь почувствовал очень сильный запах соли. И пыли. Грудь полностью заполнил знакомый, но искаженный печалью запах моря. «Когда человек слишком зациклен на своих мыслях, он не замечает ничего вокруг,» - подсказал чей-то густой голос откуда-то как будто издали. «Помню, помню,» - хотел огрызнуться Охотник, однако то, что в действительности он ни черта не помнил, сдержало его порыв. Жэню, неловко потоптавшемуся еще пару минут на месте, вскоре надоело стоять и переминаться с ноги на ногу, созерцая полное отсутствие жизни на этом берегу. Он двинулся дальше, вдоль моря. «Если залить эпоксидную смолу неправильно, оставляя часть материала на стенках формы, она застынет так, что у нее получится очень острый край, которым будет невероятно легко порезаться даже опытному ремесленнику. Вода сейчас так невероятно похожа на кристально чистую смолу. Если я сейчас проведу пальцем по кромке волны у песка - получится ли порез такой же формы?»  «Странные мысли,» - одернул Жэнь сам себя. Он никогда не был ни поэтом, ни романтиком: только прямая и точная, как лезвия меча, мысль. Прагматизм и ничего больше. «Или нет?» То, что это сон, подтвердилось тем, что его обычно стучащие дробью военного марша шаги не оставляли никакого звука - словно не он отбивал каждый шаг в надежде продолжать подсознательно тешить себя тем, что он живой и сам может выбирать, как и с какой скоростью ему идти.  Плотный туман, окружавший его, немного отступил, открывая небольшой пятачок каменистого берега взору. Все те же убогие камни и скучный песок. Шаг за шагом.  «А может, мне стоит остаться здесь?» - закрадывается предательская мысль. Сдаться без боя и остаться во сне, где только шумит вода, шепчет вечер, да ярится, но все никак не доберется до Жэня гроза. И никакой боли. «Отдохнуть здесь, у вод Лофу? Недостижимый для меня рай.» «Лофу? Откуда я знаю, что этот берег именно оттуда?» Сколько Охотник не шел, ничего в пейзаже не менялось - словно статичная картина перед глазами.  Остановившись и оглядевшись, Жэнь, подобрав под себя полы длинного жакета, решается сесть прямо на камни. Острые углы впиваются в ноги, но боли не приносят. Кожу окатывает легкий холод воды, но ткань брюк не намокает. «А ведь это мой старый камзол,» - отстраненно отмечает Охотник. И правда, узоры, расположение кисточек и пуговиц немного отличаются.  Только теперь его взгляд перестал выискивать хоть намеки на ясные силуэты домов, людей, кораблей и обратился к собственному телу. Вся одежда пропитана кровью, но застывшая багряная корка отчего-то не стесняет движений. Нигде не виднеются бинты, что прикрывали бы его шрамы. Уродливые, местами бугрящиеся от того, насколько быстро и судорожно нарастала ткань после ранения, они свободно алели на не покрытых перчатками руках и отчетливо проглядывались сквозь вырез пиджака. Жэнь вдруг почувствовал себя голым. Слишком открыто для него нынешнего. Охотник трет слегка вспотевшие ладони друг о друга. Трение старых мозолей о молодую кожу шрамов немного успокаивает внутреннюю тревогу. «Тревогу?» Поселившееся чувство дискомфорта внутри не совсем правильно было называть «тревогой»: оно не сподвигало бежать от опасности или искать выход из сна. Это было пока еще не оформившееся в конкретное эфемерное беспокойство, осознание неправильности происходящего. Искусственная вода плещется под ногами, искусственное тело дышит искусственным воздухом. Словно вся эта диорама - не искусная картина, написанная всегда приятно пахнущим растительным растворителем маслом, а сделанная на заводе дешевая пластиковая поделка.  Густую черноту неба разрывает внезапная вспышка молнии, а море волнуется, из своих недр вдруг начиная выбрасывать сгустки пены к лакированным носкам ботинок Жэня. Раскатился гром - словно у самого уха, из-за чего все тело покрылось мурашками.  Сидеть у моря вмиг стало крайне неуютно. Жэнь поднялся и, не отдавая себе отчета, пошел прочь. Однако в этот раз сон не собирался ему помогать - наоборот, в отдалении от берега стена тумана становилась все прочнее. А полное отсутствие отзвука от собственных движений создавало ощущение, что эта дымчатая завеса все больше и больше поглощает Жэня. Он был как будто в вакууме: сколько ни дергайся, ни сдвинуться с места, ни дозваться кого-либо не получится. «Если я сейчас закричу в попытке как-то нарушить природное молчание, вырвется ли хоть звук из моего горла? Или же этот туман и вправду, как акустический поролон, задушит меня своей жадностью до шума?» Жэнь отошел достаточно, чтобы море утонуло в пелене дымки, но шум воды и грозы только нарастал - усилившийся ветер поднимал тяжелые темные пряди и бросал прямо в лицо мужчины. Каждый шаг давался все тяжелее - его бестелесную оболочку словно сносил ветер. «Пора бы уже мне проснуться. Здесь, в тумане, ничего нет.» - ◼️◼️◼️◼️◼️? - тот же голос, что укорил Жэня в невнимательности минутами ранее, зовет, перекрикивая ветер, откуда-то из молочной глубины, заставляя уставшего Охотника вскинуть голову в поисках силуэта. Но вокруг только белая бездна. «Идти, идти подальше от мрачных, темных, холодных, бесстрастных, страшных пучин моря к этому голосу. К нему.» - Что? - почему-то совсем запыхавшимся и низким голосом переспрашивает Охотник. Ноги запинаются друг о друга, когда Жэнь решает сорваться с места в бег. Но даже падение не отдается эхом - только звоном в ушах от удара о землю. - Не спеши, ◼️◼️◼️◼️◼️, я же никуда не ухожу, - из тумана появляется широкая, теплая кисть. Она тянется к Жэню, упавшему на колени. Кожа не саднит, но тело словно налилось свинцом. Самому не встать. А рука все предлагает помощь. Охотник хватается за нее с жадностью, впиваясь ногтями в шелковистую, в отличие от его собственной, кожу - из-за очередного облачка наконец выглядывает лицо спасителя. - ◼️◼️◼️◼️? - Жэнь в неверии тянет имя, которое тут же стирается из памяти. Как же? Откуда бы генералу Лофу оказаться здесь, в его сне?  На генерале гражданская одежда. Простая белая рубашка, застиранная до ужаса и не застегнутая на верхние две пуговицы. Элегатный покрой, но грубая, естественная ткань. В голове Жэня тут же всплывает матово-черная этикетка с ее характеристиками «97% хлопка, 2% полиэстера, 1% льна. Стирать только в холодной воде на низких оборотах».  «Какой грязный состав. И откуда у такого знатного человека такая дешевая вещь?».  Жэнь вымученно расслабляет плечи, сгорбливаясь и даже немного съеживаясь. Не ему сейчас стараться держать гордую осанку. От смены положения хрустнула корка крови на одежде - едва слышно. Неприметные, грязновато-бежевого цвета штаны. Немного мятые на коленях. На бедре смешная заплатка в виде меча. Видимо, генерал когда-то зацепился ими за что-то, из-за чего образовалась необычная дырка вытянутой формы. Наверное, вышивка должна была скрыть этот изъян, но по итогу только его подчеркнула. Генерал, видя его состояние, мягко-грустно улыбается. Он тут же подхватывает Охотника под мышки и закидывает его руку себе на плечо. Ему, кажется, тоже тяжело, но он уверенно тратит все свои силы на то, чтобы поднять Жэня на руки и продолжить их путь прочь от моря уже вместе. - Пусти… - Жэнь просто-напросто не в силах оказать сопротивление, когда такое желанное тепло укутывает нежным объятием его, кажется, давно остывшее тело, но в то же время он ни на секунду не забывает, что это - сон, от которого он просто пока не может проснуться. - Нет, ◼️◼️◼️◼️◼️. Я знаю, ты привык справляться со всем сам, но впредь я не позволю тебе оставаться одному. Не после того, что… случилось, - золотые глаза смотрят нежно, но пальцы крепче стискивают бедро Охотника. Губы плотно сомкнуты в безрадостной усмешке, а никогда до этого не выделявшиеся на мягком, как у античной скульптуры, лице скулы пролегли глубокими мрачными трещинами. Генерал знает то, чего не знает Жэнь. Например, то, почему они регулярно встречаются во сне, например, то, что скрывается за неразличимыми для пораженного марой мелодичными звуками «◼️◼️◼️◼️◼️». Охотник хочет задать огромное множество вопросов. Но он молчит. Он трусит: ему очень страшно узнать то, отчего его и без того треснувшее сознание совсем слетит с катушек. Жэнь хочет покоя, вечного покоя, это правда, но смерть никак не равняется полной потере контроля над собой и жалким метаниям безумца из стороны в сторону, с планеты на планету. - Цзин… - дальше этого не заходит: голову пронзает ужасная боль, а в глазах вспыхивают искры. Жэнь не сдерживает болезненного стона, даже прокусив щеку до крови, от которой во рту сразу поселяется мерзкое металлическое послевкусие, как от свинца (откуда бы ему знать, как чувствуется свинец на языке? ах, это ведь он недавно опять застрелился из пистолета Кафки; даже если мара лечит раны, пули из черепа проклятие уж точно заботливо не достает). - Да,  ◼️◼️◼️◼️◼️? Что случилось, дорогой? Тебе больно? - генерал, не услышав внятного ответа, останавливается и опускает Жэня на землю. - Знаю, у тебя приступ, но я надеялся успеть донести тебя домой до того, как тебе станет хуже. Давай переждем чуть-чуть, и пойдем дальше. Обещаю, буду молчать и никак не провоцировать твою… мару. Цзин ◼️◼️◼️◼️ сдается, признавая вслух, что его «дорогой» поражен этим проклятием. Он присаживается на траву рядом с Жэнем, кладет свою горячую ладонь ему на лоб, проверяя температуру, а потом… потом прижимается своей щекой к его, шепча на самое ухо: - Ты хорошо справляешься. Смотри, как отлично мы погуляли. Ты мой герой. Сейчас вернемся домой, сделаем припарки и проведем обряд заключения мары, а потом приготовим твои любимые тайяки, взобьем крем из чистолиста, нагреем чая… - бормотание становилось все менее разборчивым, так что Жэнь перестал вникать, что именно Цзин говорил для своего собственного успокоения: генерал делал это скорее для себя, ведь верил, что после первых вспышек мигрени пораженный изобилием хуже осознает окружающий мир и тяжелее разбирает речь. Он не знал, что все это - сон, поэтому Жэнь сейчас - и только сейчас - был исключением из этого правила. «Почему он так… заботится? Почему я здесь свободен, несмотря на мару? Разве Цзин ◼️◼️◼️◼️ - не главный праведник Охоты? Почему он словно принял последствия моего решения и заботится? Почему я не заперт в Доме кандалов, в этой тесной сырой камере, как было в реальности? Почему он не говорит о том, что я буду десятки лет гнить в подвале, пока меня не заберут на экзекуцию тысячи порезов от мастера Цзинлю? Почему он так добр здесь, тогда как в жизни он не секунды не колебался, когда зачитывал приговор в полупустом зале суда?!» «Потому что я этого хочу,» - приходит гулкое осознание. «Он здесь, не потому, что это в характере Цзин Юаня, а потому, что это сон. Мой сон, где мое сознание предоставляет мне то, что я хочу. Здесь от него нет и частички.» «Настоящий Цзин Юань не произнес даже моего имени, во время последней миссии на Лофу.» «Уведите этого человека,» - вот что он сказал. - ◼️◼️◼️◼️◼️, твои губы так обветрились… Или же ты опять так сильно их искусал из-за переживаний? - заметив, что Жэнь следит взглядом за его действиями, генерал провел подушечкой большого пальца по его нижней губе, шершавой от того, что не было ни единого участка кожи, не превратившегося в иссохшие на ветре ошметки. Цзин Юань аккуратно целует его в уголок рта, поглаживая по макушке и пропуская секущиеся - давно уже не глянцевые, давно уже не шелковистые - пряди темных волос между своих пальцев. Играется, словно им никуда не нужно спешить. - Когда же ты откажешься от этой вредной привычки, а ◼️◼️◼️- - Избавлюсь, вот только… - Жэнь несчастливо смеется, прерывая генерала. Получается глухо и слегка надрывно - словно кашель в тяжелую болезнь, когда разодранное в кровавые клочья горло болит от каждого выдоха, - прошу, перестань мне сниться. Охотник отводит глаза. Делает вид, что старается разглядеть что-то за пределами тумана. - Что? - непонимающе, по-детски наивно смотрит на него Цзин Юань. Мужчина вновь тянется к щеке Жэня, чтобы утешающе погладить, но Охотник успевает дернуться в сторону и перехватить своими холодными, до хруста льда, пальцами руку за разгоряченное запястье. - Прошу, перестань меня преследовать, - хрипло выплевывает из себя Жэнь, отталкивая чужое тело прочь от себя. Охотник резко вскочил на ноги - голова пошла кругом, но, впившись рукой в кожу головы и потянув до боли клок волос, ему удалось вернуть себе немного устойчивости. - Перестань преследовать меня во всех моих снах, Цзин Юань! - ◼️◼️◼️◼️◼️, послушай, ты сейчас немного не в себе, - все так же мягко говорит мужчина, медленно приближаясь к Жэню, как подходят спасатели к человеку, держащему пистолет у своего виска. - Ты сейчас не совсем понимаешь- - Нет, это ты не понимаешь, Юань! - Охотник резко хватает своего «преследователя» за грудки - как удобно, что рубашка чуть-чуть расстегнута и за нее можно зацепиться - и притягивает ближе к себе. Горящие особой злобой багряные глаза с просвечивающими через тонкую радужку прожилками кровеносных сосудов пугают. - Это ты не понимаешь! Дарить мне рай на пару часов, чтобы потом Кафка находила меня каждый раз с простреленной головой, чтобы потом снова мою затертую до дыр память обнулили, чтобы я снова расхотел спать в ближайшие несколько недель - вот что жестоко! Сиплый голос Жэня сорвался на истеричное глухое гарканье, но его это мало тревожило. Он смотрел в наполняющееся искренним непониманием и ужасом лицо, и упивался этим. Ему, казалось, нравится ставить Цзин Юаня в такое положение. Это была своего рода месть за то, что его бросили на семьсот лет совершенно одного в бесконечно пустом космосе. Выбросили, как сломанную вещь. Как дефект, который мог бы испортить идеальную отчетность его величества Божественного предвидения. - Или ты, дорогой, - слова полнились желчью, которая, наверное, могла бы разъесть даже самый безупречный нефрит, - тоже наслаждаешься этим представлением? Может, ты все время просто скрывал от меня свою тягу причинять боль? Ты же у нас главный манипулятор, никогда не вступающий напрямую в сражение, - доволен ли ты своими трудами? - Тш, ◼️◼️◼️◼️◼️, скоро все пройдет, - бесстрашно вслушивающийся в исповедь генерал, в чертах которого так и угадывалась гремучая смесь разочарования, обиды (на себя и свою неспособность предугадать заражение ◼️◼️◼️◼️◼️◼ марой?) и неисправимого горя, резким движением сократил дистанцию между ними, завел руки за спину Жэня и… прижал его к себе. От его кожи все так же веяло теплом, а в грудной клетке быстро-быстро билось сжимающееся от страха за близкого человека сердце. «А мое наверняка после этого сна снова остановится на пару минут.» - Я- - Ты, Инсин. Не дергайся, прошу. Давай дойдем до дома как можно скорее, - слабо улыбается в макушку Охотника Юань. Кипящая в Жэне ненависть срывается на новый уровень и выходит кровавыми слезами. Мужчина за попытками вырваться не замечает, что что-то меняется, но когда задержанного в легких воздуха перестает хватать и он с громким всхлипом судорожно хватает ртом больше кислорода - понимает, что плачет, как живой. - Тише, тише, Инсин, все наладится. Однажды все наладится, - бессмысленные слова словно подстегивают его, становятся на пальцем на спусковом крючке: Жэнь не выдерживает и утыкается в чужое плечо, лишь бы заглушить свои совершенно некрасивые рыдания.  Рубашка под его лицом окрашивается в грязные разводы красного от слез, но Цзин Юань словно не замечает - нежно водит руками по спине возлюбленного, гадая, как облегчить его ношу.  Охотник царапает ногтями кожу собственных рук, раздирая ее - но это не приносит ему никакого успокоения. - Перестань же, Инсин, не делай себе больно, - шепчут ему на ухо, немного растягивая слова на манер колыбельной. - Ты же знаешь, что вся твоя боль становится и моей в том числе. Да и к чему тебе эти шрамы? Мара опять оставит свой коварный след на тебе - так быстро эти ранки затянутся. Если тебе нужно выместить злость - царапай меня. Ты и так знаешь, что на мне заживает все, как на собаке. Они стоят так - может, секунду, может, несколько минут - покачиваясь в объятиях, как колыбель, на ветру. Мир вокруг них совершенно пустой: шторм - все, что его наполняет, помимо всхлипов и тихого шепота ласковых слов. - Скажи это, - совсем тихо и невнятно просит Жэнь. - Что? - Скажи, что «любишь меня»… - просит он совсем не своим голосом, вновь срываясь на хрип, как умирающее радио. Больше ничего выдавить он из себя, кажется, не сможет. - Конечно, люблю. Люблю абсолютного любого. Люблю-люблю-люб… *** ◼️◼️◼️ ◼️◼️◼️◼️◼️ ◼️◼️◼️◼️ ◼️◼️◼️, ◼️◼️◼️◼️◼️◼️◼️, ◼️◼️◼️◼️◼️◼️?  Э◼️◼️ ◼️с◼️г◼️ ◼️◼️ш◼️ ◼️◼️◼️, п◼️◼️н◼️◼️◼️, ◼️л◼️◼️◼️ц?  Э◼️о вс◼️г◼️ л◼️ш◼️ ◼️о◼️, п◼️◼️н◼️шь, ◼️л◼️◼️ец? Это всего лишь сон, помнишь, глупец? *** Жэнь просыпается в гостинной. Он не чувствует ни онемевших ног, ни затекшей шеи: в покойной тишине эхом отзывается только повторяющееся «люблю», оборвавшееся на пятом повторе. Пять пуль и оставалось у Кафки в обойме. В ушах звенит набат ярости мары: у него вот-вот случится приступ. На диване безмятежно спит Серебряный Волк. Будто если Жэнь не убьет себя прямо сейчас, чтобы хоть как-то продержаться до прихода Кафки, - регенерация отмерших тканей перетягивает на себя часть энергии, которая могла бы стать источником сил для зверских убийств - не она станет первой же его жертвой. Как удобно, что он сейчас не в своей комнате: достаточно пройти ватной походкой до прихожей, чтобы достать из чужого кейса пистолет. Приятная тяжесть огнестрела оттягивает руку. Охотник тут же представляет, как крохотный кусочек металла прошьет его голову насквозь, избавляя от навязчивых мыслей до прихода Кафки. Если бы не это, он бы, пожалуй, сейчас силился разобрать черебную коробку пальцами - так невыносим был затянувшийся как петля на шее узел невысказанных за долгие, долгие столетия чувств. Теперь он понимал, почему каждый раз решал проблему сна смертью. «Как банально. Который уже по счету раз я убиваю себя именно таким способом?» «Двадцатый? Тридцатый? Нет, больше… Кажется, я столько раз видел этот повторяющийся сон, что он уже стал превалировать над тем временем, что я провел в реальности.» «Значит, пора бы разнообразить это дело, не так ли, Цзин Юань?» Жэнь кладет оружие обратно в кейс. Ослабшие пальцы с трудом закрывают тугую пластиковую застежку. Бесконечно долгий коридор - и вот он у себя в комнате, хватается за рукоять оставленного у порога меча, давно ставшего единственной опорой.  Закрыть дверь на ключ, бросить его в противоположный конец комнаты, прислониться к стене и устало сползти по ней. Снять абсолютно чистый - в отличие от сна - пиджак, ослабить бинты. Провести по лезвию рукой и убедиться в никогда не убывающей остроте клинка. Поднести острие к груди - прямо напротив сердца - и, стиснув меж зубов один из бинтов, чтобы приглушить стон, вонзить его.  Жэню приходилось изо всей силы давить на меч, чтобы сломать ребро и сделать достаточный для своей задумки разрез. Кажется, он немного задел легкое - воздух вдруг отказался заходить внутрь, словно древний насос окончательно заржавел и остановился. Дрожащей рукой рвануть со всей силы, чтобы оторвать разом все сухожилия, артерии и вены и вытащить на свет сердце. Вот же оно - бьется из-за автоматии и вне его тела. - Для тебя, Цзин Юань, - язвительно улыбаясь и сжимая в пальцах склизкий орган, говорит пустой комнате Жэнь. «Совершенно обычное, ярко-красное, капающее на пол кровью. Как у всех людей. Тогда почему же так ноет?» В глазах постепенно темнеет. Лужа багряной теплой жидкости под ним растекается, достигая невероятных размеров.  «Хоть так наконец согреюсь.» Еще чуть-чуть и подаренный девочками - Кафка и Волк совершенно не удержимы во время шопинга - пушистый ковер в центре комнаты начнет впитывать кровь в себя, становясь не более чем половой тряпкой. «И пока я здесь, ты живешь дальше, Цзин Юань.» «Дальше - без меня.» Жэнь умер через двадцать секунд. Сердце остановилось только через пять часов. По крайней мере, так посчитала Волчонок: Кафка нашла его только спустя полчаса-час с почти заросшей дырой в груди. Установить все с точностью судмедэкспертов им не удалось. Теперь, до следующего сна голова Жэня будет абсолютно пуста - почти невесома, ведь не будет никаких навязчивых мыслей - а в его груди будет биться уже новое сердце. А потом они встретятся вновь. И еще. И опять. И снова. До тех пор, пока сердце навсегда не остановит свой ход, а безумные алые глаза не померкнут.