Imagination

Они знакомятся — на заправке, в Кентукки. Джисон просит — обычный молочный коктейль и картошку — на завтрак. И Минхо — по-тихому — впихивает ему кетчуп (бесплатно). У Джисона в джинсах издраных — нож и дурацкие lucky strike, а у Минхо — глаза такие, красивые-красивые, и шрам — через бровь. Джисон — черт знает, что здесь забыл, на побитой тачке в эти туманные девяностые. Это не ревущие двадцатые и даже не послевоенные пятидесятые, у Джисона с собой — блокнот и потекшая ручка, и нож, который, надеется, хоть немного поможет… У Джисона — нет одной фары, картошка — горелая (чуть-чуть совсем), а Минхо — из-за стойки подмигивает ему, и Джисон — вынужден — улыбнуться. Потому что ни номера, ни адреса. Не оставит и, увы, не получит. У Джисона — грязь и трещины на лобовом, по радио — черт пойми что, а в кармане — единственное, что, возможно, получится забрать с собой. Обмен — равносильный, не относящийся к этому — наверное? — времени иногда, ну, работает… У Джисона в кармане — чужие потертые наручные часы, которые, кажется, не ходят — совсем. Джисону уже — надоела, немножко, Америка. Джисону бы — обратно, в свое, мать его, время, но он сейчас — здесь. Курит — прямо на мосту, в гребанном Цинциннати. Он не знает — как это работает, почему — и зачем. Он просто сидел, зубрил (ебанную, мать ее) химию, как вдруг — раз. На трассе, за рулем, с пачкой отвратительный lucky strike. С полупустым кошельком, стеклянной газировкой в бардачке и… И снова — без цели. Потому что иногда — могут пройти и годы, месяцы, и… Пока — не произойдет что-то, ради чего, как будто, и было это все. Джисон — понятия не имеет, что он забыл здесь. Он просто — едет, кажется, даже не ища, не думая… Потому что это перестает иметь смысл — раза после четвертого. Поэтому он просто — пытается — наслаждаться. Туманными девяностыми, невкусными Lucky Strike, хрустящими банкнотами — наличкой, Beatles — по радио и жаренной картошкой на пропахших бензином заправках. С ножом — на всякий — в кармане, не оставаясь на трассе — по ночам, и… И Джисон исчезает — отсюда — с последней выброшенной из окна сигаретой. Исчезает, в последний раз вдыхая невкусные Lucky Strike, кажется, даже не пытаясь нажать на тормоз и — сжимая в кармане чуть битые часы. И он снова — в кафешке, так и царапая ручкой химические уравнения, пытаясь почувствовать, осознать и принять — себя здесь… С часами — на левом запястье, под фиолетовой, мятой толстовкой. У этого нет — объяснения, смысла, логики и принципа. Интернет — бессилен, медицина — тем более. Ну вот Джисону просто (не)повезло. Попасть в эти жалкие — четыре процента. Четыре процента, пытающиеся осознать, понять, застать — увидеть что-то новое, интересное, непостижимое… Как будто бы Джисон должен быть — на историческом, чтобы понимать — ну, хоть, блять, немного — где он, почему и зачем… Но Джисон — в рот ебал это все и ему — абсолютно плевать. Джисон — сводит демки на парах и пытается, честно, часто не вылетать. Как будто от него — блять — зависит оно, серьезно. Иногда — это, ну, правда, ненадолго. Пара часов, сутки, фортнайт… А иногда — сука. И эта сука может длиться хер пойми сколько. Личный — Джисона — рекорд… года полтора? Наверное? Где-то в пятидесятые, в Новом, блять, Орлеане… Спасибо, что не в Архей, ну, серьезно. И — еще немного — и сука. Потому что у Джисона — сессия, а он — уже месяц, а может — и два… В холодном, блять, Петербурге, ебал в рот этот французский — потому что по-русски он — ни черта — революционные идеи и балы — постоянные. Джисону бы — к себе обратно, серьезно, доучить лекции по (кажется?) физике, потому что он — блять — естественно все забыл, и… И — вау, что, серьезно? Ему улыбаются — только глазами — когда представляют черт-пойми-как, и… — Тоже не везет? И Джисон — честно — закатывает глаза. — Это все так надоело. У Минхо глаза — всегда — по-одинаковому красивые, и голос приятный, и, явно, он разделяет — Джисоновскую ненависть, потому что ну, правда, неужели нельзя бы без этого… И Джисон — даже не спрашивает, откуда, зачем и когда. Потому что — на сотню, миллион, миллиард ебучих процентов — все равно не совпадет никогда. Но у Джисона с собой — только сережка, побитая жизнью, которую он в руку — в перчатке — вкладывает осторожно, и улыбается — с (наверняка) наидурацкимшим прищуром: — За встречу? И Минхо — смеется ему в ответ, игнорируя, и дурацкие накриналиненные платья, и уже настолько наскучивший полонез… И протягивает Джисону — единственное серебряное кольцо. — Что бы они тут ни играли, у меня в голове идиотская песня Майли Сайрус. И песня — ну, не то, чтобы идиотская. Просто если Джисон — еще хоть раз услышит про покупку цветов где-нибудь в метро, он вернется к фанатству по Simple Plan. Джисон — кольцо с пальца не снимает никогда, потомуьчто размер — совпал просто чудом, часы он банально боится уебать, а когда снова — с приступом мигрени, тошнотой и полным непониманием происходящего — оказывается у себя, в дурацкой общаге, в не до конца зашнурованных кедах… Блять, может к чертям — пары по психологии? Джисон — вообще-то — звукарь. Он в рот ебал все, что, ну, не автотюн и вот это все вместе взятое… Кольцо — так и не снимает. Сам, ну, не знает — почему. Джисон — просто пил кофе, рано утром, с Бальзаком, в кафе, где недавно разговаривал с самим — Оскаром Уайльдом… Должно же быть что-то приятное в этой жизни — ну, правда? Конечно, не полезет он на картину Ренуара, да и вообще никуда не полезет… Как вдруг к нему — за столик — переставляя чашку с кофе и недоеденный завтрак — пересаживается молодой человек, смеющимися — теми — глазами — из-под стекол очков… И Джисон — ну, правда — пытается не смеяться, потому что на пальце — его же кольцо, а это — самое, самое романтичное время на всем, мать его, свете. Они — вдвоем — так и ходят по Парижу, неделю, месяц, может быть, даже два… В Париже — красиво, ну, правда, прямо с картин Делакруа (современного, правда, «Свобода, ведущая народ» Джисону не очень нравится), а с Минхо — просто, ну, разговаривать интересно. С ним — правда — можно поговорить, и он — правда — понимает, почему Джисон в рот ебал — оплачивать на последние деньги квартиру, потому что черт знает — сколько и зачем вообще он здесь еще… Пока вдруг — вечером, после случайно — правда, случайно — увиденного нового «Руанского собора», прямо на мосту Искусств… — У тебя зрение — сколько? И Джисон — ну, чисто случайно — не в своих, чересчур круглых очках — смотрит на него во все глаза, прямо на этом парижском мосту под не горящими фонарями, кажется, чувствуя себя лучше — лучше, чем когда-либо… И хочет — даже — рискнуть, протянуть руку — по-дурацки — и… И моргает — под грохот нью-йорского шумного метро, зажатый между дверью и поручнем, с пачкой распечаток и телефоном — в руках… В не своих, чересчур круглых — очках, на которые он смотрит — прямо в отражении на грязной двери. Джисон — зря, ну, правда — проебывал пары по гребанной психологии. Точнее, нет, ну, правда — не зря. Джисон просто был — немножко (совсем), правда, ну, занят. Туманными девяностыми, балами, картинами, может, Дега?.. Но такое оправдание — не работает, ну, нихуя, и он — с тонной распечаток тащится прямо в метро — один, блять, на обыкновенную — пересдачу. Пытаясь уместить в своей голове — хоть на секунду — что, блять, такое мышление, воображение и софт-мать-его-скиллс… Спотыкается на пороге, потому что он — неуклюжка — и мрачно так брякует извините, пока вдруг не видит — очки. Свои, побитые жизнью, обыкновенные клабмастеры на минус, ну, полтора… И глаза — за чистыми стеклами, с интересом скользящие — от очков до кольца на пальце. Джисон — забывает к чертям все билеты, по этой дебильнейшей психологии. А Минхо — смеется тихонько в ответ: — Что, так сильно хотел получить обратно свои очки?