Рискуя всем

Алекс Романо.

— Тогда, может, пора и мне кое-что признать? — медленно произносит, делая шаг вперёд. — Хочешь добавить что-нибудь к списку своих преступлений? Тон Кейна. Сам тон. Я раньше не видела, чтобы Картер на что-то реагировал эмоционально. Он был как хирургический инструмент. Холодный, точный. Козел Но сейчас я увидела это впервые, на долю секунды его лицо исказилось ненавистью. Не ярко, не театрально — нет. Как будто Кейн не имел права так к нему обращаться. Его глаза стали чернее. А тихое, ядовитое «как ты смеешь». Глаза темнеют. — Следи за языком, мальчик, — шипит он, и голос царапает воздух. Кейн слегка наклоняет голову набок, будто слушает музыку, которую слышит только он. — Или что? — бросает он. Ответа Картер дать не успевает. Потому что там, где обычные люди выбирают слова — Кейн выбирает удар. Он бросается вперёд так резко, что воздух рвётся, словно от хлыста. Ни предупреждения. Ни крика. Только чистая, выношенная годами ярость, которая тяжёлая, как гравий, хрустящая под ногами судьбы. Первый удар был локтем, быстрый, рваный, в самое слабое место под скулой. Звук такой глухой, мясной, будто внутри рухнуло что-то старое. Лезвие ножа Кейна мелькает серебряным бликом, когда он целится под рёбра, туда, где скрывается жадная, уязвимая плоть. Но Картер, чёртов старый волк… Он уходит в сторону с изяществом, которое неуместно в его возрасте, и нож только вскрывает дорогой костюм тонкой диагональной раной. — Ошибка, — произносит он так же тихо, так же ядовито. И в эту секунду из тени вырастают двое его людей. Массивные, тяжёлые, лица каменные, лишённые сомнений. Их строили, а не растили. Кейн разворачивается первым. Он ударяет локтем одного в висок со сухим хрустом. Тот отступает, но не падает. Второй хватает Кейна сзади, обвивая шею руками, сжимая так, что под кожей проступают багровые жилы. — Кейн! — мой крик рвётся наружу, но превращается в глухие, отчаянные звуки из-за то как закрыли мой. Я дёргаюсь, бьюсь, верёвки впиваются в запястья, режут кожу, горячая боль стекает по ладоням. Кейн выталкивает одного ногой хищно и резко, но второй тянет его вниз, перетягивая дыхание, и я вижу, как кожа на его шее краснеет. Он бьётся, давится, пытается вдохнуть хоть немного воздуха. Картера это не трогает. Он наблюдает. Как будто это его театр. Кейн резко ударяет нападавшего затылком в лицо и хруст ломаемого носа влажный, едкий. Хватка ослабевает, воздух рвётся в лёгкие Кейна, он глотает его, как утопающий глотает поверхность океана. Но только он поднимает голову как Картер делает первый шаг. Кулак врезается Кейну в печень, и звук удара я чувствую кожей. Кейн падает на колени. Воздух вылетает из его груди вместе с мучительным стоном. — Ты всегда был импульсивным, — холодно произносит Картер. — Я тебя таким не сделал. Кейн пытается подняться. Он дрожит. Стоит на дрожащих руках, как боец, который уже проиграл, но не соглашается. — Нет… нет… — мои крики глохнут, я рву ремни так, что кожа под ними становится мокрой. Охранники набрасываются на Кейна одновременно. Они тяжёлые, как стены и ловкие как тигры. Он ударяет одного коленом, второму даёт хлёсткий прямой в подбородок, но их слишком много, слишком тяжелы, слишком цельны.Они валят его на пол. Кейн рычит как настоящий зверь в ловушке. Он пытается подняться, но локоть одного прорезает воздух и опускается ему на затылок. Глухой удар. Голова Кейна сталкивается с холодным бетоном так, что у меня темнеет в глазах. — Кейн! — мой голос распадается на хрип, на рвущиеся звуки, на кровь, что стекает по губам. Я снова дёргаюсь и чувствую хруст. Ремень рвётся кожей. Я ощущаю собственную кровь.Одна рука свободна. И в этот момент Дверь скрипит. Я замираю. Холод, как ледяная вода, стекает по позвоночнику. Паган стоит в дверях. Живой. Тихий. Глазами как у смерти, которая передумала забирать тело. — Я… я же… убила тебя… — слова рвутся через боль. Он смотрит на меня. Ничего не выражая. Пустой. Язвительный в своей пустоте. Паган бросает нож на пол, и звук металла по бетону слышится как зов. — Добивай, если так хочешь, — тихо говорит он, голос низкий, как подземный рык. Но он проходит мимо меня. Его цель — Картер. И он движется так быстро, что пространство смеётся от невозможности догнать. Паган поднимает нож в одном плавном движении, как будто он уже был в его руке. Картер даже не успевает развернуться. Лезвие проходит по предплечью Картера глубоким, широким разрезом. Кровь выстреливает густой дугой, заливая пол. Картер отступает, едва не падает, но не успевает толком выругаться. Паган снова атакует. Без эмоций. Без крика. Только голая, мрачная точность. А я рву вторую руку о край металлической ножки стула. Боль простреливает руку от запястья до плеча. Кожа рвётся.Но ремень вскоре сдаётся. Я свободна. Я рванулась вперёд, даже не понимая, куда именно бегу к Кейну, к Пагану, от страха, от себя самой, но тело, тяжёлое, словно разрубленный ствол дерева, рухнуло прямо мне под ноги. Это был один из людей Картера: его отбросило назад ударом такой силы, что я услышала глухой звук, словно кто-то швырнул в стену мешок с сырой глиной. Пол подо мной стал скользким, пропитанным кровью, размазанной широкими, нечеловеческими мазками, и я чуть не поскользнулась, цепляясь за воздух, за собственное дыхание, за надежду. Всё вокруг превратилось в хаос не кинематографичный, красивый, а настоящий, который пахнет человеческим потом, страхом, железом крови и обречённостью. Удары, крики, грохот упавших тел — всё это слилось в единый, низкий, давящий на череп шум, от которого сердце стучало не внутри меня, а где-то в горле. Кейн, задыхаясь, стоял на одном колене. Плечи его дрожали, дыхание рвалось на прерывистые, болезненные рывки. Брызги крови на лице уже подсыхали, но по виску стекала свежая, блестящая струйка, и от этого весь его облик казался ещё более свирепым. Однако глаза… глаза его были чистым, ярким огнём. В них не осталось сомнений, не осталось никого страха только ярость, чёткая и кристальная, как клинок. Картер загнан. Паган движется тихо, как тень, словно не принадлежит ни этому помещению, ни этому миру. Кейн поднимается, будто тяжесть всех прошлых ошибок оторвалась от его спины. И делает то, чего не ожидал никто даже я, уже готовая к любому безумию. Он видит у стены металлический ломик тот самый, что несколько часов назад использовали, чтобы подпереть ржавую дверь. Не раздумывая ни секунды, Кейн поднимает его, и в одно мощное, широкое движение, в котором слышится и сила, и отчаяние, и опыт, он выбивает пистолет из рук Картера. Звук металла, ударяющегося о бетон, звучит так громко, что отзывается где-то эхом под рёбрами. Пистолет скользит по полу, как рыба, уходящая от сети, и исчезает под столом. Кейн сплёвывает густую, тёмную кровь. Он Выпрямляется. Глядит на Картера сверху вниз. — Я сказал, что разговор мы закончим по-моему, — произносит он низко, ровно, так, как говорят приговоры, уже исполненные. Картер падает на колени. Он зажимает рану на предплечье, и по его пальцам течёт кровь, в ней что-то почти живое, будто она сама сопротивляется. Лицо его бледнеет, пот выступает на лбу, но взгляд остаётся упрямым, полным чистой, звериной злобы. Паган стоит над ним, словно сама смерть, пришедшая без предупреждения. Его рука с ножом не дрожит она неподвижна, задумчива, почти спокойна. В этой неподвижности было что-то ужасающее. Я, всё ещё дрожа от выброса адреналина, опираюсь ладонью о холодную стену. Она влажная от конденсата или от крови, я не уверена. Воздух холодный, но мне кажется, что я горю изнутри. И в этот момент наступает тишина. Настолько резкая, настолько противоестественная, что в ушах начинает звенеть, будто после взрыва. Паган медленно, нехотя, поворачивает голову ко мне. В его глазах чернеющая, тягучая пустота. Взгляд, от которого тело само делает шаг назад, несмотря на то что ноги дрожат. — Мы ещё не закончили, — произносит он, и это звучит не как угроза, а как обещание. И оно куда страшнее всего, что происходило здесь. Пахнет кровью. Горячим железом. Порохом. Смертью. Картер хрипит, захватывая воздух ртом. Его люди, неподвижные туши на полу, кто с разбитыми черепами, кто без сознания. Его маленькая армия разрушена за несколько минут. Паган делает шаг вперёд и этого движения достаточно, чтобы я поняла: он собирается закончить всё здесь и сейчас. Добить. Стереть. Закрыть круг. Но Кейн поднимает руку, останавливая его резким, властным жестом. — Стоп, — выдыхает он. — Нам нужно валить отсюда. Прямо сейчас. Паган бросает на него взгляд. Он явно не согласен. Его тело буквально дрожит от сдерживаемого импульса, от желания добить человека, который разрушил всё. Но снизу, с лестничного пролёта, раздаётся шум. Тяжёлые шаги. Подкрепление. Много. И очень близко. — Они идут, — шепчу я, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холод. Кейн смотрит на Пагана. — Мы уходим. И сделаем так, что отсюда никто уже ничего не расскажет. Паган тянет меня за руку хватка железная, сильная, но уверенная. Не причиняющая боли, а организующая мой страх в движение. Он распахивает дверь узкого чёрного коридора, пахнущего сыростью и ржавчиной, а Кейн прикрывает нас, подбирая по пути выпавший пистолет. — Вперёд! — бросает он, голос резкий, ледяной. Позади слышится хрип Картера: — Вы… не уйдёте… никто не уходит от меня… Паган не оборачивается. Даже не задерживает шаг. Мы бежим по узкому коридору — бетонные стены пропитаны десятилетиями сырости, лампы мерцают, бросая на нас рваные, ломанные тени. Воздух становится густым, тусклым, каждый вдох — борьба. Кейн хватает меня за плечо, рвёт в сторону аварийной лестницы. — Быстрее! — Я могу сама! — выкрикиваю я, чувствуя, как мне изменяет собственное тело — слишком лёгкое, слишком слабое, слишком живое. Лестница ведёт к служебному складу. Дверь прогнила, её петли хрустят, как кости старика. Паган выбивает её ногой удар громкий, уверенный. Внутри канистры с растворителем, бензином, промасленная ветошь, ящики со строительной химией. Запах ударяет в нос таким резким ударом, что глаза на секунду слезятся. Искра вспыхивает в глазах Кейна. — Вот и наш выход, — произносит он, поднимая канистру. — Картеру не повезло с выбором базы. Паган опрокидывает тяжёлую металлическую полку канистры падают на бетонный пол, расплескивая едкий, быстрый запах бензина. Пол начинает блестеть, словно поверхность чёрного озера. Я нахожу на полу пропитанную тряпку и маленькую дешёвую зажигалку как будто кто-то оставил её специально. — Это сработает? — спрашиваю, чувствуя, как голос подрагивает. Кейн отвечает: — Более чем. Время сжимается в тонкую нить. Мы слышим голоса всё ближе. Они уже на лестнице. Кейн проливает бензин вдоль дверей, стен, создаёт широкую дорожку вдоль складских ящиков. Паган подтаскивает коробки поближе, обливая их растворителем. Судьба скребётся когтями в дверь. — Сейчас или никогда, — шипит Кейн, дрожа от напряжения. Паган смотрит на меня. Ледяным, оценивающим взглядом. — Бросай, — говорит он. Мои руки дрожат так сильно, что зажигалка едва не выпадает.Но вспыхивает. Маленькое пламя. Слабое. Но живое. Кейн кивает. Я бросаю. Тряпка падает на блестящую дорожку бензина и огонь, словно зверь, которого держали на цепи слишком долго, мгновенно поднимается, взрывается вверх. Коридор озаряется золотыми всполохами, жар обжигает лицо. — Пошли! — кричит Кейн. Мы бросаемся к задней железной двери. Паган закрывает отход, делает два коротких выстрела — глухих, точных — и крики людей позади обрываются. Мы вылетаем наружу, в холодный ночной воздух. Он кажется чистым, почти сладким. Машина Кейна стоит неподалёку. Он рывком открывает заднюю дверь. — В машину! Я падаю внутрь, сердце бьётся так, будто готовится прорвать грудную клетку. Паган садится рядом, молча, как тень. Кейн бросает машину с места, колёса визжат по асфальту. Позади здание начинает гореть по-настоящему. Окна лопаются. Стены дрожат. Я слышу вой огня, будто он радуется своей свободе. Кейн бросает взгляд в зеркало. Его глаза холодны, как сталь. — Но у нас всё равно проблемы. Причем большие. Я смотрю на огонь. Долго. Слишком долго. Пока глаза не начинают резать, а воздух не становится таким горячим, что его больно втягивать. Но я не могу отвести взгляд. Особняк Картера не просто горит. Он разрушается. Не как дом, а как система, которая держалась на страхе, деньгах и тщательно отрегулированной роскоши. И, наблюдая, я начинаю понимать: мы сожгли не здание. Мы сожгли эпоху. — Мы… — выдыхаю. Пепел садится на губы. — Мы только что сожгли всё к чёртовой матери. Паган стоит рядом, и в его лице что-то странно спокойное. Не облегчение. Скорее осознание масштаба того, что мы сделали. — Это был единственный путь выжить, — произносит он. Но мне хочется смеяться. Или кричать. Или упасть на землю и позволить всему этому весу придавить меня потому, что я чувствую всё сразу. Это не просто пожар. Это казнь. Огонь продирается через стены, которые Картер лично контролировал — каждый кирпич, каждый слой штукатурки, каждую несущую балку. Я помню, как он говорил: «Я не создаю дома. Я создаю наследие». Наследие, построенное на коррупции, шантаже, продаже людей, на том, что он покупал чужие судьбы так же легко, как приобретал картины. Я могу почти слышать, как рушатся его искусственные идеалы, как плавится золото на карнизах. А оно и правда, там золото. Он заставлял рабочих покрывать им лепнину, он заказывал люстры с настоящими бриллиантами, чтобы каждый входящий чувствовал его власть с первого шага. Дым сгущается, тянется к небу, как будто стремится сообщить миру: вот она — смерть незаконной силы. Политики, которых он держал на коротком поводке, звонили ему, прежде чем принимать решения. Сенаторы получали его «подарки»: браслеты, часы, машины, а потом голосовали, как он скажет. Офицеры полиции брали у него деньги и молчали, когда исчезали люди из его списка. Огнём уходит всё это: — сделки в задних комнатах; — контракты, написанные под угрозой убийства; — бумаги, где чужие жизни были сведены к цифрам; — телефоны, на которые поступали приказы в две строки: «исправить, убрать». Пламя карабкается выше, облизывая стены, выплёвывая через окна куски горящего шёлка — шторы, которые Картер заказывал из Италии. Я чувствую… нет, понимаю, что именно сейчас город освобождается от диктатора, которого никто не выбирал. И это не поэтичный финал. Не театральный жест. Это — политика. Грязная. Реальная. С запахом бензина и горящих миллионов. Да, Картер не первый и не последний. Но я надеюсь, это замедлит дела и остановит некоторых. — Ты понимаешь, — тихо говорит Паган, словно читая мои мысли, — что мы уничтожили не только его дом. Мы уничтожили центр его власти. Всех, кто жил на его жалованье, будто на крови. Я молчу, но внутри меня гул. Гул освобождения, в котором всё равно прячется страх: а что теперь? — Город наконец перестанет быть его частной лавкой, — продолжает Паган. Я закрываю глаза и представляю: как коллекционные монеты взрываются от температуры, как стеклянные шкафы падают, выбрасывая наружу тома документов, в которых были спрятаны десятки судеб. Все эти бумаги… они исчезают в огне. Их больше нет. И в этом — жестокая, холодная, но честная справедливость. — Он строил эту империю так же, как строил этот дом, — говорю я наконец. — Скрупулёзно и жёстко. Паган кивает, не отводя взгляда. — И она рухнула также — из-за одного слабого звена, которое он не смог предсказать. — Какого? — Тебя. Горло сжимается. Но я не отрицаю. Сейчас, когда особняк Картера превращается в пылающий скелет, я впервые чувствую: мы не просто выжили. Мы сделали то, чего никто не смог бы сделать ни судами, ни выборами, ни законами. Мы лишили город его невидимого короля. И впервые огонь кажется не разрушением, а очищением. Я понимаю, что этот огонь теперь горит и внутри меня. *** Прошла неделя после всего, что случилось. Кейн настоял, чтобы я осталась у него. «Для безопасности», — сказал он. Я согласилась не думая, хотя правда была в том, что я просто больше не могла идти, не могла сопротивляться, не могла держать на себе ничьё ожидание. Я как будто рассыпалась в руках у самой себя. Как только я легла в ту ночь, меня подхватила высокая температура. Кейн сказал, что я спала три дня подряд, будто тело наконец решило выжечь всё через жар. Он вызывал скорую, но врачи объяснили, что такой сон — часть регуляции тела, что после того, что было, мою нервную систему могло выбросить в кому и искусственно. Так лучше. Так безопаснее. Но пока я была без сознания, мне снились странные, болезненно яркие сны. Я видела Аврору живой. Видела свою бабушку. И снова проживала дни под Картером — только на этот раз не фрагментами, не обрывками, а как будто всё выстраивалось в линию. Как будто память впервые решила не защищать, а показать правду. И на третьи сутки, когда я открыла глаза, совершенно не ожидая увидеть кого-либо рядом, я вдохнула резко, громко, почти с ужасом. Кейн сидел возле кровати. Просто сидел на стуле, чуть наклонившись, будто боялся дышать громче меня. — Это я, Алекс, — сразу сказал он мягко. — Я. Открыл окно… свежий воздух тебе нужен. Я моргнула, но в груди что-то сжалось, что-то тёплое, незнакомое. Я скучала по нему. О нет. Наверное, потому что каждый раз, когда я просыпалась на секунду, расплывчатых воспоминаниях — он всегда был здесь. Все эти дни. Он выглядел уставшим, но в его лице было что-то невероятно красивое: Тёмные, глубокие глаза с мягким блеском; лёгкая щетина вдоль челюсти; измученная, но какая-то невероятно тёплая полуулыбка. Наверное, я слишком долго молчала, потому что он вдруг тихо, почти шёпотом сказал: — Хей, малышка И моё сердце просто… растаяло. Кто-то ждал меня. Кто-то переживал. Кто-то — он — не уходил. Это было сильнее любого лекарства. — Я… прости, Кейн… Он сразу покачал головой и положил ладонь мне на щёку — так бережно, будто я была что-то хрупкое, стеклянное. — Алекс, — его голос стал тихим, низким, — это мне нужно извиняться. Мне никогда не следовало играть так с тобой. Никогда. Но сейчас… когда ты здесь… живая… когда ты дышишь… — он сжал губы, будто проглатывал собственную вину, — это единственное, что для меня важно. Я выдохнула, не зная, что ответить. Его пальцы медленно, аккуратно прошли по моим волосам. Это ощущение было таким реальным, тёплым, уютным, что я едва не закрыла глаза вновь. — Он… мёртв? — прошептала я. Мне не нужно было уточнять про кого я говорила Скулы Кейна резко напряглись. Его голос стал холодным: — Да. — А Паган? — мой голос дрогнул. — Я же… я думала, что убила его… Мне так… так плохо от этого. Кейн чуть подался вперёд, заставляя меня встретиться с ним взглядом. — Алекс. Посмотри на меня. Я подняла глаза. — Это был приказ. Ты сама говорила мне, что приказы — это всё, что нам оставляли. Паган жив. И он хочет тебя видеть. У меня предательски дёрнулся нос, будто я вот-вот расплачусь. — Даже… после того, что я… — Да, моя дорогая. — Он погладил меня большим пальцем по щеке. — Особенно после. В этот момент дверь резко распахнулась. — Кейн! Почему ты заставляешь её говорить?! — громко возмутилась Мария, появляясь с парой быстрых шагов. — Тебе доктор не сказал, что ей нужно отдыхать? — Я просто… — Никаких «просто»! — отрезала она, ставя перед ним миску. — Суп горячий, только сняла с плиты. Ты её кормишь. Сейчас же. Она повернулась ко мне, и её лицо мгновенно смягчилось. — Ну как ты, милая? — спросила Мария с улыбкой. — Боже, как же мы переживали. Я так рада, что ты проснулась. Кейн взял миску и впервые за долгое время его губы дрогнули в настоящей, мягкой улыбке. А я поняла, что, возможно… впервые за годы… я в безопасности.