Железное сердце

Танатос, как всегда, коротал время на балконе, когда Загрей вернулся в Дом после очередной не слишком удачной попытки побега. Он сразу заметил, что с богом смерти что-то не так, и для этого ему не нужно было видеть его лицо и смотреть ему глаза. По напряжённой спине и неестественно прямой осанке, по скрещённым на груди рукам Загрей понял, что Танатос не в настроении. При этом сам он решил сохранять свой неизменный оптимизм, пошире улыбнулся и бегом бросился к другу. — Эй, Тан! — Загрей попытался сделать голос весёлым и беспечным, но он все равно невольно дрогнул из-за закравшейся в душу тревоги за Танатоса. — Давно мы не виделись, — продолжил он. — Не успели толком поговорить после нашего последнего соревнования… Я так и не сказал, что скучал. Танатос обернулся и как бы нехотя натянул вымученную улыбку; бога смерти редко можно было увидеть улыбающимся, но если такое случалось, то улыбка его была вполне искренней, пусть и не всегда весёлой или добродушной. А тут… — Здравствуй, Загрей, — кивнул он. — Прости, много дел на земле, нечасто удаётся задержаться здесь надолго. — Что, очередная война? — Загрей попытался поддержать беседу. — Арес опять буйствует? — Нет, — покачал головой Танатос, почему-то отвернувшись. — На войне души забирают Керы, да и… Дело не в войне. Он замолчал, сверля угрюмым взглядом пустоту за балконом и то и дело нервно постукивая пальцем по своему бронзовому наручу. Его золотые глаза, что всегда казались Загрею сияющими, словно маленькие звезды, теперь как будто потускнели. Он наверняка не хотел молчать, наверняка желал поделиться с Загреем тем, что терзало его, но отчего-то не мог — не привык. Всегда сдержанный и холодный, Танатос не любил публично проявлять эмоции, и Загрей не раз замечал, что это очень мешало ему. Но не зря же Танатоса называли богом с железным сердцем. Загрей глубоко вздохнул и положил руку ему на плечо, заставив его вздрогнуть. — Ты можешь рассказать мне, — участливо предложил он. — Скажи, в чем дело? У тебя что-то не получается? Мой отец недоволен тобой? Танатос тоже вздохнул и опустил взгляд, собираясь с мыслями. Он не знал, стоит ли вообще хоть кому-то говорить о своих чувствах и переживаниях, стоит ли открывать душу — даже мать Никта не знала всей подноготной о своём сыне. Но Загрей… Он ведь не такой, как все. Он особенный. Почему-то Танатосу казалось в тот миг, что только принц подземного мира выслушает его и поймёт. Танатос воровато оглянулся, убедившись, что за спиной Загрея не было Ахиллеса, который обычно сторожил западный зал. Вроде никто их не слышит и не видит. Конечно, лучше бы им где-нибудь уединиться, подальше от вездесущих теней и прочих возможных свидетелей, но Загрей так нетерпелив… Ему, как всегда, нужно всё и сразу. Танатос опёрся поясницей о перила балкона и, так и не решившись взглянуть Загрею в глаза, заговорил: — Ты, наверное, знаешь, что олимпийские боги любят… проводить время со смертными женщинами. Загрей кивнул. Он до сих пор не мог забыть слова дяди Посейдона о том, что у него появилось много племянников благодаря Зевсу, и имел в виду бог морей явно не только Гермеса, Диониса и прочих богов, рожденных не Герой, царицей Олимпа. — Не избежал этого соблазна и Аполлон, — продолжил Танатос. — Аполлон? — не поверил своим ушам Загрей. — Брат-близнец Артемиды? Ему ещё не доводилось общаться с Аполлоном, ибо тот не присылал ему своих даров, и Артемида его, кажется, ни разу не упоминала. Надо же… Какими порой разными могут быть кровные родственники, даже близнецы! Артемида казалась Загрею несколько отрешенной, можно сказать, чудаковатой девушкой, которой не нравились шумные компании, весёлая болтовня и мужское общество. Зато её брат, Аполлон, видимо, был иного мнения об общении с противоположным полом. Да и не противоположным, пожалуй, тоже. — У него родился сын, — рассказывал тем временем Танатос, по-прежнему глядя куда угодно, только не в глаза Загрею, и все сильнее скрещивая руки на груди, словно пытаясь защититься, закрыться от чего-то… — Асклепий, полубог, ученик Хирона. Он стал талантливым врачом, пожалуй, чересчур талантливым. Почему-то ни в голосе, ни в выражении лица Танатоса не появилось восторга или уважения, хотя Загрей, напротив, всегда восхищался человеческим талантом исцелять болезни и раны. Боги умирают и тут же оживают, их раны затягиваются быстро, боль проходит за мгновения, но люди… Люди, как успел понять Загрей, очень хрупки, они много болеют и легко могут умереть, если им не помогут такие, как этот сын Аполлона. Поэтому, видимо, они и боятся смерти, считая, что у безжалостного Танатоса железное сердце. — Асклепий был настолько одарен мастерством врача, что научился едва ли не оживлять мёртвых! — процедил сквозь зубы Танатос. — Люди умирали реже. Ты, наверное, и сам заметил, как мала стала очередь к столу твоего отца. Загрей попытался вспомнить — может, и правда? Он редко обращал внимание на парящих по Дому теней (за редким исключением вроде торговца или повара) и уж тем более не следил за их количеством. К тому же в последнее время он все чаще отлучался по работе и проводил больше времени в Тартаре, Асфоделе и Элизиуме, нежели в Доме. Поэтому в ответ на слова Танатоса он лишь пожал плечами. Тот же не спешил продолжать свой рассказ, хотя было ясно, что он ещё не закончен. Наоборот, у Загрея возникло больше вопросов: если благодаря сыну Аполлона люди стали умирать реже, то у Тана должно быть меньше работы и пропадать ему незачем… А Танатос не решался говорить дальше, ибо боялся реакции Загрея, опасался осуждения и непонимания… Но не выдержал пытливого взгляда разномастных глаз, хоть и старался смотреть в них реже из-за странной, неуместной неловкости. Да и раз уж начал — надо заканчивать. Иначе Загрей от него не отстанет. — Я… — Танатос запнулся. — Я не мог потерпеть такого положения дел. Мне пришлось сообщить владыке Зевсу, что смерть в мире людей почти потеряла власть. Загрей почувствовал, как его сердце начало биться чаще и тревожнее. Ни взгляд, ни тон голоса, ни запинки Танатоса не предвещали хороший исход этой истории о великом враче. — И? — поторопил он бога смерти. — Что ответил дядя Зевс? — Царь богов вспыльчив и импульсивен, как сама гроза, — словно оправдываясь, отозвался Танатос. — А ещё горд. Ему такое положение дел тоже не понравилось, к тому же он рассудил, что так люди сочтут себя равными нам, богам. Он разгневался на Асклепия и… Танатос замолчал. Слова застряли в горле и царапали его, будто кость. Загрей нахмурился. В целом он и так всё понял, но хотел, чтобы Танатос сам договорил, сам рассказал о том, что сделал Зевс с сыном Аполлона. — Зевс испепелил его молниями. Загрей не изменился в лице. Он так и продолжил стоять, скрестив руки на груди и сверля Танатоса требовательным взглядом, хмурый и ошарашенный. Но знал бы Тан, что творилось в душе принца подземного мира, какие чувства плескались там и жгли не хуже раскаленной магмы Флегетона. Разочарование, непонимание, даже страх, горечь, возмущение… Мысли смешались и грозили вот-вот разорвать голову. Загрею было едва ли не физически больно, но внешне он старался не показывать этого, хотя Танатос, конечно, заметил, что его друг не то чтобы доволен услышанным. — А что мне оставалось делать? — прервал напряжённую тишину Тан. — Это нарушало естественный порядок вещей, ведь люди должны умирать, они созданы смертными, а я не мог бы вечно сидеть без дела. Зачем бог смерти в мире, где смерти нет? Загрей не отвечал, лишь наблюдал, как вздымается грудь Танатоса после пламенной речи, как сверкают истинной болью его золотые глаза… А чего ещё он ожидал, какой реакции? Радости, одобрения? «Молодец, Танатос, как хорошо, что из-за твоего доноса помогавший больным людям полубог принял столь жестокую смерть!» О Зевсе Загрей в тот момент даже не думал, ибо тот находился далеко и как будто вообще не участвовал во всей этой «козлиной песне», а вот Танатос был здесь, рядом, и именно его Заг мнил виновником произошедшего. — Не надо оправдываться, — наконец выдохнул Загрей и тихо добавил: — Ты сделал то, что должен был. С этими словами он обернулся и скорым шагом пошёл прочь, не обращая внимания на попытки Танатоса позвать его — попытки, которые вечно сдержанный и малоэмоциональный бог смерти быстро прекратил. Что ж, видимо, у него и правда железное сердце. *** Обычно немногословная, Артемида вдруг в своём послании с даром разразилась целой тирадой. — Хорошо, Загрей, что у тебя нет братьев или сестёр, — начала она со вздохом. — Ты представляешь, что натворил мой брат, этот негодник Аполлон? «Зачал ребёнка со смертной женщиной, как и куча других богов?» — захотел саркастически спросить Загрей, но сдержался — в гневе Артемида была страшна, он знал это не понаслышке. К тому же история с рождением этого полубога-врачевателя уже стара, ведь Асклепий успел вырасти, повзрослеть и освоить мастерство лекаря под надзором Хирона… Артемида явно собиралась рассказать ему не об этом. — Возможно, мне не понять его родительских чувств, — продолжала богиня охоты раздражённым голосом, — хотя я и призвана помогать роженицам… Но Аполлон так разозлился на нашего отца, владыку Зевса, за то, что тот покарал Асклепия… Она продолжала говорить, а Загрей смотрел на зеленоватое свечение, откуда доносился голос богини, и почти не слушал её. Зевс, Аполлон, Артемида… Все они по-прежнему отступали на задний план, на фон всей этой истории, а спереди, на орхестре по-прежнему маячил Танатос, доложивший царю богов о человеке, который посмел вступить в схватку со смертью, пусть и не в прямом смысле. — Я думаю, ты слышал об этом или даже встречал моего племянника в вашем царстве, — вырвал его из раздумий чуть тронутый налётом печали голос Артемиды. — Ну а Аполлон теперь пасёт коров у смертного царя, Адмета, ты представляешь, Загрей? Да уж, такое наказание для бога света, искусств и прорицаний вправду унизительно. Загрей даже усмехнулся, хотя всей душой жалел Аполлона — легко понять гнев отца, потерявшего своё дитя. Он не особо вслушивался в слова Артемиды и не запомнил, что именно сделал Аполлон и за что Зевс отправил его пасти коров. Кажется, речь шла о циклопах, сковавших молнии Зевса, коими тот и убил Асклепия… Наконец он получил у Артемиды нужный дар и побежал дальше, с боем прорубая себе путь из Тартара наверх и мечтая в глубине души найти в Элизиуме тень несчастного Асклепия. В одном из залов он обнаружил дар от Зевса — послание царя богов искрилось молниями и сияло ослепительным светом. Загрею не хотелось его принимать, но выбора не было, да и бить врагов молниями в бою всё же не помешает. — Дорогой племянник! — рассмеялся Зевс, когда Загрей именем Аида принял его послание. — У тебя, наверное, есть ко мне пара вопросов, ибо ты явно слышал ту историю с сыном Аполлона? Загрей кивнул, как будто Зевс мог его увидеть. Хотя царю богов не требовалось ни кивка, ни согласия, чтобы продолжать: — Ты на себе испытал мою вспыльчивость, — вновь расхохотался Зевс, — когда тебе приходилось выбирать между мной и кем-то ещё из нашей родни. — Загрей поёжился, вспоминая многочисленные испытания богов, которые ему доводилось проходить. — Асклепий, конечно, нарушил естественный порядок вещей, возвращая умирающих к жизни, и я погорячился, но… — Зевс сделал вид, что задумался, будто прямо сейчас, во время этого разговора с Загреем принимал решение. — Мы договорились с твоим отцом, и я забрал душу Асклепия на Олимп. Загрей, до этого нервно вертевший Стигий в руке, вздрогнул и замер. Как Аид согласился на такое? Просто взять и отдать одну душу Зевсу, чтобы тот… чтобы что? Сделал из Асклепия бога? А как сам царь богов до этого додумался, если он совсем недавно испепелил молниями сына Аполлона, разгневавшись на него за пресловутое нарушение «естественного порядка вещей»? Танатос, будь он проклят, был прав: Зевс вспыльчив и непостоянен, словно гроза. Загрей и сам успел в этом убедиться, но, видимо, не во всей полноте. — Так что ты не думай, племянник, что я какой-нибудь тиран и деспот, — всё таким же весёлым голосом закончил своё послание Зевс. — Я могу быть милосердным, так убедись в этом лично! Загрей наугад принял один из даров своего царственного дядюшки и побежал дальше, надеясь как можно скорее выполнить очередное задание и вернуться в Дом. Лишь потом, успокоившись в собственной комнате, Загрей вспомнил один из рассказов Ахиллеса о мире людей: люди считают, что человек, умерший от удара молнии, вполне может стать жителем Олимпа… И что же это получается… Зевс нарочно убил Асклепия молнией, чтобы заполучить в свою свиту столь талантливого врача? Контролировать его дар и позволять ему исцелять лишь тех, на кого укажет царь богов, а не пожелает сам Асклепий? Пожалуй, это вполне было в духе Зевса. *** Загрей вынырнул из купальни Стикс, взобрался по ступенькам и замер на зелёном коврике с золотистой бахромой. В Доме было непривычно тихо: не пел Орфей, по-видимому, в очередной раз улизнувший в Асфодель к Эвридике; не похрапывал Гипнос — он тоже где-то пропадал, оставив свой пост; почти не было слышно перешёптывания теней, обсуждавших свои причины смерти… Зато как никогда громко звучал раскатистый бас Аида и спокойный, глубокий голос Никты. Он обволакивал, окутывал, словно ночное покрывало, успокаивал и будто бы лишал воли. Могущество Ночи выражалось во всём: в её внешности, взглядах, жестах и, конечно, голосе, интонациях и ровном уверенном тоне, свидетельствующих о вековой мудрости. Загрей замер, вслушиваясь в этот голос, и не сразу понял, о чём говорила Никта с его отцом. — Не могу поверить, — пробурчал тем временем Аид, не отрываясь от подписывания многочисленных бумаг, — что ты и впрямь позволила мойрам открыть будущее смертному, будь он хоть трижды царь. — Я не позволяла, — спокойно ответила Никта, — они, как всегда, сами приняли это решение, хоть и после долгих уговоров Аполлона. Загрей вздрогнул — снова Аполлон! Уж не связана ли эта его просьба с тем царём, у которого он пас коров? Впрочем, Аполлон тоже провидец, как поговаривают, он имеет на мойр некоторое влияние… Но чем же так порадовал его тот царь, что ему было открыто его будущее самими мойрами? — Любовь олимпийцев непостоянна, — заметил Аид, положив перо. — Сегодня Аполлону приглянулся этот царь, завтра приглянется лесная нимфа, послезавтра — кто-нибудь ещё, и что же? Каждому из этих фаворитов, — последнее слово отец выплюнул с презрением, — мойры будут открывать причину смерти по просьбе Аполлона? — Это их выбор, не мой, — повторила Никта более настойчиво и твёрдо. — И их же выбором было позволить Адмету не сходить сюда после смерти, а отправить кого-то вместо себя? — В голосе отца зазвучала едкая насмешка. — Ты знаешь, Никта, механизмы моей работы отлажены строго и чётко. Я не могу принять здесь одного человека взамен второго. Неужели мойры переплетут сотканные ими же нити и поменяют их направление? — Такова их воля, — прозвучал бесконечный голос Никты. — Тебе остаётся лишь смириться и принять в своё царство того, кто спустится сюда вместо царя Адмета. Если честно, я не понимаю, владыка Аид, чем ты недоволен. Больше никто не забирает у тебя души, не оживляет мёртвых и не исцеляет смертельно больных. — Тот человек теперь на Олимпе, — кивнул Аид, явно недовольный решением Зевса. Загрей даже мог угадать мысли отца, проплывающие в его разуме в тот момент: «Зевс готов выделить место на Олимпе кому угодно, но не родному брату, вытянувшему неудачный жребий после Титаномахии». Он ухмыльнулся и понял, что отец его заметил: он бросил на Загрея короткий уничижительный взгляд и заявил: — Я услышал тебя, Никта. Если такова воля мойр, то так тому и быть. Никта кивнула и исчезла, растворившись в воздухе тёмным облачком. А Загрей остался один на один с отцом, готовый оправдываться в том, что подслушал столь важный разговор владыки Подземного царства и самой Ночи. Но Аид лишь удручённо отмахнулся и продолжил писать, давая сыну понять, что на разговоры больше не настроен. С облегчением выдохнув, Загрей побежал в комнату отдыха. Судя по всему, ситуация разрешалась неплохо: Асклепий прощён и взят на Олимп, Аполлон сблизился с царём Адметом, у которого пас коров, и даже уговорил мойр пойти на уступки в судьбе этого царя… А Танатос? Что бы он сказал, узнав, что его донос оказался почти бессмысленным? Впрочем, у него наверняка много работы… И скоро назреет ещё одно дело: забрать душу того человека, который вызовется умереть вместо обласканного судьбой царя Адмета. *** Загрей не ожидал увидеть Танатоса на балконе. Обычно он стоял там после того, как неожиданно появлялся в одном из залов Тартара, Асфоделя или Элизиума и помогал Танатосу разобраться с противниками. Но сегодня всё было иначе…. Миновав центральный зал и едва заметив отсутствие отца за столом, Загрей бросился в зал западный, к балкону. Ему не терпелось поговорить с Танатосом, может, даже немного позлорадствовать и заметить, что все его тщания были напрасны… Хотелось верить, что бог смерти одумался, раскаялся и понял, что ему больше не стоит трястись за каждый труп. Приблизившись, Загрей обнаружил ссадины и синяки на обнажённом плече Танатоса. На богах всё заживает быстро, но не сразу, и сколь ни пытался бог смерти скрыть свои повреждения тонкой тёмно-серой туникой, они всё равно были видны… Как заметил Загрей, не только на плече. С кем же сражался Танатос столь ожесточённо? Всё злорадство и желание подколоть тут же исчезли. В сердце закрались жалость и страх, желание защитить и утешить… Хотя Тан наверняка не позволит. Не покажет своих эмоций, лицо его останется непроницаемым, словно камень, и лишь взгляд потухших золотых глаз будет буквально кричать о нужде в заботе и любви. — Тан? — осторожно позвал Загрей, не решаясь подойти слишком близко. — Эй, Тан, всё хорошо? Танатос вздрогнул, но не обернулся. Он опирался обеими руками о перила балкона, словно ему было тяжело стоять, но упрямо не желал усаживаться на кушетку, которую недавно заказал Загрей через Подрядчика. Спустя несколько мучительно долгих мгновений Танатос голосом глухим и хриплым ответил: — Всё в порядке, Загрей. Спасибо. — Что-то не похоже, — скептически заметил Загрей, скрестив руки на груди. — Ты думаешь, я ослеп? Танатос нервно качнул головой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, и не сказал ни слова. Тут и думать было нечего: он пытался скрыть свою боль и думал, что если продолжит в том же духе, то про него забудут, отстанут и оставят в покое. Как бы не так… — Тан, — приказным тоном сказал Загрей, — повернись. Танатос не подчинился. — Танатос, — повторил Загрей, — повернись ко мне лицом. Ничего. — Ты ослушаешься принца Подземного царства? Поняв, что приказы и давление на него не действуют, Загрей решил быть более искренним и открытым. — Мне небезразличны твои чувства и твоя боль, — сказал он со вздохом, опустив руки и наклонив голову. — Я вижу, что тебе плохо, Тан, и хочу помочь… Танатос резко развернулся: глаза его заблестели яростью, губы побелели, всё лицо напряглось, словно каменная трагическая маска… И если ссадины и синяки на плече уже стали менее заметны, то раны на скулах и лбу по-прежнему алели незапёкшейся божественной кровью. Стоять Танатосу было тяжело, он едва заметно покачивался то и дело, но упорно продолжал держаться на своих двоих, лишь искоса поглядывая на фиолетовую кушетку: явно хотел сесть, но гордость и упрямство не позволяли. Загрей поёжился при виде побитого бога смерти. Сам он получал немало таких ран в боях и привык созерцать их на себе, но Танатос всегда казался ему почти неприкосновенным. Он же само воплощение смерти, кто посмеет тронуть его, кто станет сопротивляться при виде огромной острой косы? — В прошлый раз ты не хотел, — припомнил Танатос. — Тогда ты меня не понял и не захотел понять, лишь разозлился. Так почему теперь я должен открываться тебе? — Он поднял бровь и вперил в Загрея горящий злостью взгляд. — Почему теперь должен объясняться, если в прошлый раз… — В прошлый раз ты откровенно был неправ, — посмел перебить его Загрей и тут же стушевался. — Может, и так, — признал Танатос. — Всё это оказалось бессмысленным: Асклепий волей Зевса теперь бог врачевания. А чего ещё следовало ожидать? На самом Олимпе лечить некого, разве что Ареса или Афину после какой-нибудь войны, хотя они оба горды и вряд ли позволят прикоснуться к себе любому лекарю. Поэтому Асклепий станет принимать жертвы и отвечать на мольбы смертных, что просят об исцелении. С позволения Зевса, конечно. Царь богов не хотел, чтобы какой-то смертный, пусть даже сын Аполлона, решал сам, чью жизнь ему сохранить. Будучи богом врачевания и живя на Олимпе, Асклепий сможет исцелять лишь тех, на кого укажет Громовержец. Всё справедливо. Всё так и должно быть. И что бы там ни говорил Танатос во время их прошлой беседы, естественный порядок вещей всё же не нарушен. — Будет мне уроком, — продолжал тот, отвернувшись, словно желая спрятать свои ссадины на лице, хотя при таком ракурсе они стали ещё заметнее. — Но ты, Загрей… Ты не поддержал меня в сложный момент. Ты знаешь, я смирился, что ты дружишь с Сизифом: наша с ним «ссора» произошла давно, я уже почти остыл, да и сам он вдоволь настрадался в Тартаре. Но теперь… Думаешь, мне было легко? Думаешь, я рассказал Зевсу об Асклепии из-за собственной жестокости? Я просто хотел справедливости и восстановления порядка, а в итоге… Он в сердцах ударил по перилам балкона ладонью и сдавленно простонал от боли, сморщившись. Обхватил рукой ушибленную кисть и зашипел. — Тан! — бросился к нему Загрей. — Да что же с тобой, скажешь ты или нет? Откуда… это всё? — Геракл, — процедил сквозь зубы Танатос, потирая больное запястье и не позволяя Загрею даже прикоснуться к себе. — Очередной проклятый полубог вставляет мне палки в колёса… Пока он ворчал, Загрей всё же ухитрился осторожно коснуться кончиками пальцев его лица. Всё же, по мнению Ахиллеса, он был богом крови и, возможно… Ему ещё не удавалось как-то влиять на чью-то кровь — просто не было возможности, но теперь… Он чуть погладил раненую скулу Танатоса, коснулся синяка на лбу, задел большим пальцем разбитую губу… Раны тотчас затянулись, кровь стёрлась сама собой, а во взгляде Тана загорелось удивление и… благодарность? — За что он с тобой так? — тихо спросил Загрей, не убирая руки: он переместил ладонь на ровно подстриженные волосы Танатоса и чуть взъерошил их, нарушая столь любимый богом смерти порядок. — А это закономерный финал истории с Аполлоном, Асклепием и Адметом, — через силу улыбнулся Танатос, словно боялся боли, хотя вместе с ушибами и ранами она тоже должна была уйти. — Геракл — друг Адмета, не менее, а может, и более преданный, чем Аполлон. И он не захотел, чтобы его друг лишился жены… Так вот кто решил спуститься в царство Аида вместо Адмета — его жена! Правда, судя по всему, до ладьи Харона её душа так и не дошла. Загрей хмыкнул: а заслуживал ли этот царь такой самоотверженности? — Я, как всегда, просто выполнял свою работу, — сокрушённо вздохнул Танатос. — Неблагодарную, суровую, собачью работу. Жаль, что смертные этого не понимают. Особенно такие, как Геракл, — у которых гора мышц, а мозг размером с яблоко. Загрей тихо рассмеялся: если Танатос шутит, пусть и недобро, значит, ему лучше. — Зато теперь я всё размышляю, — вдруг наигранно задумался он, — раз ты с Сизифом подружился, может, и с Гераклом подружишься? Судя по всему, у тебя пунктик — налаживать отношения с теми, кто меня бил. — А что, Геракл уже у нас? — недоуменно протянул Загрей, не зная, как ему реагировать на упрёк Танатоса. Остыл он после Сизифа, как же… — О боги! — тихо рассмеялся Танатос. — Заг, ты ведь по жизни так и источаешь сарказм, неужели при этом не умеешь его понимать? Гераклу ещё жить да жить, в нашей схватке победил он. Всухую. Они ненадолго замолчали: Загрей — пристыженно, Танатос — удручённо. Ему словно вскрыли старую рану, ту, что нанёс некогда Сизиф; уязвлённая гордость теперь кровоточила и саднила, и пока утешения и прикосновения Загрея особо не помогали. — Хотя, может, я и заслужил, — вдруг добавил Танатос с ещё большей горечью в голосе, кладя руку на запястье Загрея, словно удерживая его возле своего лица и мешая отстраниться. — Я же по тебе вижу: порой необходимо оказаться битым, чтобы стать… — Поймав возмущённый взгляд Загрея, которому, конечно, не особо нравилось извлекать какие-то жизненные уроки с помощью побоев, Танатос через силу усмехнулся. — Стать мудрее и осознать свои ошибки, — закончил он. — Слушай, мне кажется, у тебя не все ушибы зажили, — притворно нахмурился Загрей, вглядываясь в прекрасное лицо Танатоса, — и из губы ещё кровь идёт… Может, пойдём ко мне в комнату, чтобы я… получше всё убрал? — предложил он не вполне решительно. — Я всё-таки совсем недавно осознал себя как бога крови, не всё ещё хорошо получается… — Он подмигнул, с удовольствием глядя на то, как тонкие губы Танатоса расплываются в лукавой улыбке. — Мне нужно сосредоточение… и уединение. Конечно, Танатос разгадал его намёк. Он уже после первых прикосновений Загрея почувствовал себя гораздо лучше, все его раны и ушибы зажили, синяки рассосались, однако досада и ощущение унижения в душе никуда не делись, несмотря на его слова о необходимом опыте. Так что он с радостью принял предложение Загрея, уверенный, что новая порция «исцеляющих» прикосновений бога крови (да и не только прикосновений) поможет ему избавиться от этих горьких чувств. А Загрей, глядя на светящиеся золотые глаза Танатоса и его сдержанную, но такую прекрасную улыбку, подумал: всё-таки сердце у него вовсе не железное.