Melancholie ex-Machina

*** …с выражением лица, будто ей кто-то наложил кучу в манную кашу не без комочков, Либра резко ливанула виски в свой утренний кофе. Ни о каком сознательном смешении в определённой пропорции речи не было, но вышло где-то 60 к 40 не в пользу кофе. Каша стояла рядом, правда, не манная, и без дерьма, но готовила девушка-пилот настолько плохо, что волей-неволей, при взгляде на деяние рук своих, ей вспомнился диалог, подслушанный в любимых её сердцу произведениях древности: «А каша какая?» — «Пластиковая». Отпив отдающую спиртягой жижицу, она попробовала привести мысли в порядок, но это упорно не получалось. Внутри немытой, тяжёлой после пробуждения башки упорно вращались цифры: какие-то динамические и статические адреса неизвестно от каких узлов, обрывки расчётов для передачи сигнала, то в виде универсальных формул, то какими-то давно казалось бы забытыми переменными для реальных объектов, оставшихся теперь без имён и мест фактического расположения, апоеги, перегеи… Сверхдальняя космическая телекоммуникация была интереснейшей областью прикладного инженерного знания, которая объединяла в себе стандартное обучение на лицензию пилота, углублённый курс астрофизики, и всё, что столетия назад знал системный администратор, а кроме всего прочего — являлась той самой кровью, бегущей по венам и артериям общества 40го века, тем связующим звеном, без которого оно развалится. Что такое политика в понимании современного человека? Взаимоотношения между коммунарскими вычислительными сетями, положение вашей комунны в виде планеты или станции в сети. Откуда берётся глобальное экономическое планирование, в масштабах целых регионов космоса, которые объединяют десятки секторов, то есть, галактик? Люди полагаются на сети. И всё это разом рухнет, перестанет работать, откатив человечество практически в каменный век, если не такие люди, как Либра. Связисты были стальным позвоночником в теле сообщества, именующего себя Люди. И если ты предал эту профессию, если ты нарушил её моральные принципы, если сломался, если даже нарушил клятву пилота, которым также являешься, то ты — не связист. Ты просто человек с его знаниями. «А я — связист?» — подумала Либра медленно прорисовывающимся сознанием Отринув эту сентенцию как несущественную, напрягая своё тело, которое молило о пощаде от алкоголя и чёрного, крепкого как рукопожатие неуверенного в себе дурака, кофе, она прямо с кружкой сделала движение, похожее на танец, когда танцуешь последнее танго в своей жизни, и метнулась по жилому блоку своего корабля. Грузно рухнув в кресло пилота, его владелица принялась чересчур резкими движениями переключать разные тумблеры. Уставшее, испищрённое в неполные 25 лет морщинами лицо озарил голубоватый свет голографии. С левого боку над приборной панелью была большая карта галактики, проще говоря, сектора, которую можно было вращать во всех трёх плоскостях, приближать, и отдалять, а справа — то, что космические пилоты называли сводки. «Сводки… не разобраться без водки» подумала Либра и машинально отхлебнула. У каждого пилота они были свои. У грузчика это всегда свод заказов на перевозку от разных коммун, чья работа связана с патрулированием — видят маршруты для патрулирования. Либра видела персональный Ад. Это были так называемые «тикеты» технической поддержки всего свода связи в отдельном регионе космоса. И тикетов было много. Не задумываясь вообще ни над какой частью будущей работы, та ткнула в первый попавшийся на угад и тем самым подписалась на эту работу. Теперь это была её обязанность. Связистка очень грубо понимала принципы социального устройства своего времени и буквально сводила их к тому, что никто никому ничего не обязан, но все обязаны работать, иначе всё развалится. Карта автоматически поменяла своё состояние и жирной красной линией теперь на ней был расчерчен маршрут до отказавшего узла связи. Другой край Косы Виктории. «Прелестно». — Лист, расчёты. Ещё одно, более бледное сияние озарило девушку, на этот раз по правое плечо. Заработала голографическая панель с аватаром ИИ корабля. Ни одно космическое путешествие не могло обойтись без искусственного интеллекта, все пилоты были в самом буквальном смысле от него зависимы: только обладая самосознанием можно организовать расчёт для открытия моста Бозе-Эйнштейна с точнейшими параметрами, только обладая вычислительной силой целого свода северов математических сопроцессоров можно довести этот расчёт до конца. Создание червоточины в прямом смысле выглядело как отстрел от корабля пневмопушкой маленькой вольфрамовой мишени, которая должна пролететь строго определённое расстояние, повернуться на строго определённый угол, и затем её расстрел несколькими пучками заряженных частиц из ускорителя в строго определённые точки. И когда говорится «строго» имеется в виду десятитысячная доля миллиметра. Это лежало за пределами возможностей как механизма так и человека. Поэтому космическое путешествие всецело полагалось на две технологии: не только сам гипердрайв, как называли это сложнейшее устройство пилоты, но также ИИ. — Ты снова пьёшь с утра? — вместо «здрасьте» и вместо формальных фраз на тему расчётов сказал ИскИн Лист имел аватар средних лет мужчины с короткими волосами и в классическом костюме с жилеткой. Во взгляде Листа читались укор и устоявшаяся за не один такой случай меланхолия. Либра бросила к голограмме свой. И упаси вас Бездна когда либо такой встретить. — Не твоего собачьего ума дело. — Может, всё-таки обратишься за помощью? Ты знаешь, твоя мама… Услышав слово «мама», девушка скривила гримасу подобную последствиям лизания лимона, затем открыла какую-то дверцу на приборной панели, и, не отрывая взгляд от Листа, влила туда кофе с виски. Тот просто вздохнул. — Ты ведь знаешь, что я физически нахожусь в блоке АСУ, а компьютер теперь придётся чинить? И чинить тебе. — Какая разница. Иди в жопу. Человек из машины потёр переносицу и махнул рукой. Где-то среди приборной панели, к счастью, не «убитый» совершённым Либрой демаршем, загорелся индикатор. Он означал, что расчёты, необходимые для перемещения корабля, произведены. Обычно, пилоты вообще не обращают внимания на этот индикатор. Это чисто-технический или даже экстренный момент устройства приборной панели, ведь по стандартному распорядку ИИ обязуются проводить расчёт «по щелчку пальца» команды, а занимает вся математика несколько секунд. Но не в этом случае. Либра злобно дёрнула тумблер подготовки двигателя и где-то вдалеке, не отделённый ничем кроме несчастной шторки от жилого блока корабля, загудел его величественный токамак. Пуск термоядерного реактора — дело неспешное. Одно только создание сначала технического, а затем, при помощи криогенных насосов, почти абсолютного вакуума в реакторной камере, позволяло девушке немного прикрыть глаза и откинуть спину на кресло, а ведь это только первый этап. В её голове зачем-то всплыли подробности работы реакторной установки. Она старательно гнала прочь от себя термин «продольная ось магнитной индукции» и одовременно с мысленным визуализированием, как эта ось появляется в «дырке от бублика» тороидального механизма, попыталась отпить остатки кофе-виски-непонятно-чего. Там была лишь гуща. Загорелся ещё один индикатор. Готовность двигателя, то есть, токамак готов принять впрыск топлива из смеси дейтерия и трития. Вообще, строго говоря, момент поворота ключа, когда происходит впрыскивание топлива, и последующий происходящий за примерно 1/500 секунды процесс открытия червоточины многие пилоты обожали. Суеверные даже слагали легенды об этом. Они говорили о разворачивающейся черноте открытого тоннеля «Бездна раскрыла свою пасть». Либре было плевать. Она с закрытыми глазами дёрнула ключ в зажигании движением, которое запрещают стрелкам, потому-что ежели так теребить спусковой крючок, пуля улетит чёрти-куда, а затем, не глядя даже что творится перед кораблём, надавила на штурвал. Плавности этому манёвру явно можно было и добавить, так что космическое судно всё затрясло при вхождении внутрь, что было совершенно ненормально для данной ситуации и за такие выкрутасы можно было завалить без права скорой пересдачи экзамен на пилотскую «корочку». Который Либра когда-то сдала с отличием. Не обращая никакого внимания на непроглядную тьму легендарной Бездны вокруг, она вновь взглянула на сводки. Хотелось понять, хотя бы, какие инструменты надо брать на работу. Что-то связанное со старым-старым спутником связи, висящем где-то на забытой всеми орбите… *** …прошло уже полчаса с тех пор как сапог скафандра Либры небрежно пнул открывавшийся вовнутрь лючок на внешней стороне узла связи и она с удивлением обнаружила там не сразу внутренние помещения, а гермошлюз. Кто бы мог подумать, что «спутник» окажется бывшей обитаемой станицей? Которую не посещали лет… 500? Больше? Как бы то ни было, внутри она не только скинула шлем, но и сам скафандр, оставив лишь засаленный комбинезон, дававший куда больше свободы при оперировании в невесомости. Не особо беспокоясь, насколько позой «зю» было её положение с точки зрения любой планеты или создающего искусственную гравитацию вращением корабля, девушка ковыряла внутренности очередного щитка. Там её взору мог предстать шедевр шизофрении от слаботочного монтажа: перепутанная мириада кабелей от простой «лапши» о двух проводках до… «Будь проклят весь белый свет от звезды до звезды, сколько столетий этому стандарту? Если я правильно учила в институте, то его придумали ещё когда все кабели были медными, а не из золота, то есть, в до-космическую эпоху, а потом потащили в космос. И оно даже работает. Ну-ка, кажется, правильно бело-оранжевый, оранжевый, бело-зелё… здесь они ещё и перепутаны. Просто прекрасно». С очередным, уже из сотни за сегодня, вздохом, инженер потянулась к некоторым особо архаичным инструментам для работы с кабелем, но не смогла нащупать свою рабочую сумку. — Левее. Машинально повинуясь услышанному голову, ремонтница отправила руку налево и, наконец, ухватилась за лямку сумки. Стоп. «Левее»? Её глаза повернулись в сторону, откуда донеслось это единственное слово и встретились зрачками с другими, взгляд которых выражал ещё большее удивление и смятение. Они принадлежали миловидной ледоволосой девушке в просторном лабораторном халате поверх платья, которое было так увешано рюшечками и бантами, что, казалось, сошло в реальность со старой открытки. К халату аккуратно был пришпилен бейдж, гласящий «Ариадна» строгим шрифтом. «Допилась» — подумала Либра. «Ну, вот и глючу» — решила Ариадна. С минуту они просто смотрели друг на друга. Грустными, уставшими глазами, по пока неизвестной ни той ни той причине — по обе стороны. Затем, к Либре начал постепенно возвращаться куда-то утёкший рассудок и та стала размышлять логически. Как инженер. Слишком чистая, чересчур трудная в уходе одежда. Человек, находящийся на станции, которую буквально не открывали снаружи даже для обновления припасов и запаса воздуха более полутысячелетия. И вообще, воздуха тут хорошо если на недельку в одно щачло. И, конечно, всё-таки допустим для складности уравнения, что ещё не тронулись. Да, картина начинает складываться. Все переменные найдены. Это — ИИ. Живое, пусть не из плоти и крови, существо, обладающее разумом, самосознанием и, можно надеяться, ещё обладающее рассудком, после столетий в заточении. От осознания ужаса ситуации, у обычно холодной и ненавидящей всё вокруг Либры, кольнуло в сердце. Тем временем, Ариадна смотрела на свою гостью и всё ещё не могла поверить. — Ты… по-настоящему? Настоящая? Либра кивнула. У неё в голове проносились, с карающей точностью, все институтские лекции по устройству искусственного интеллекта, от технических, до нелюбимой ею философии. Общаясь с Листом почти каждый день, ей было трудно понять ту истину, которая так рельефно осозналась в голове после всего считанных десятков секунд вместе с девушкой, о которой ничего не знала. ИскИны — информационные существа. Они буквально живут информацией, всё, что у них есть — это информация. Обработка ли её огромных массивов в полезных обществу целях или общение с колоссальным количеством людей и других ИИ одновременно в сотни потоков как свободное времяпрепровождение, вот чем жили те, кто принадлежал этому роду. И во всём, кроме физической оболочки, они ничем не отличались от человека. По определению как существ обладающих самосознанием, в голове Либры резанул точный термин, — Sebstbewußten, это буквально и есть люди, рождение которых стало возможным благодаря концепции диалектики между механизмом и организмом. Ведь что такое компьютер, не пространно, как определение из энциклопедии, а в дискурсе такой дихотомии? Это — редуцируемый до нулей и единиц, а затем и до жёсткой структуры кристалла кремния, механизм, который может лишь симулировать любой уровень наращенной сложности. Какими бы эти симуляции ни были подробными, они останутся симуляциями. Механизм можно разобрать и собрать обратно, попробуй, сделай так с человеком! Он — это нечто совсем другое, организм, он развивается из изначально недифференцированного целого. Никакой организм нельзя просто собрать из деталек. И человечеству нужно было осознать это, чтобы подарить жизнь искусственному интеллекту. Понять, что нет смысла наращивать сложность машины, нужен подход в другой парадигме. И тогда люди создали ядра. Ядро, с точки зрения технической, представляет собой пучок искусственных нейронов, каждый из которых может произвольно создавать и разъединять неограниченное количество связей с другими нейронами. В дальнейшем, вычисления между ними могут происходить сколь угодно просто в теории. В какой-то момент, когда инженер наращивает количественные изменения в системе, происходит качественный скачок и в дело вступает квантовая физика. Ядро становится способно к редукции фон-Неймана. Это момент рождения ИИ, ничем не отличимый, в общем-то, в моральном плане, от рождения ребёнка. В этом мире появилось новое сознание. На этом этапе ИскИн мало отличим в интеллектуальном плане, как и новорождённый человеческий ребёнок от кошки. Его научение при этом в начале спотыкается даже не о сложность интеракции и не о стандартные проблемы любого родителя. Главная задача — толкнуть ИИ к осознанию себя. Он должен мысленно отделить себя от окружающего мира и начать воспринимать своё сознание как самостоятельную сущность, вне чего бы то ни было ещё. Суть проблемы искусственного интеллекта не в том, чтобы заставить его отражать окружающую действительность, добиться отражения материей материи. А чтобы он мог отражать самое себя. В момент, когда это удаётся, ИИ, уже по факту своего рождения в ядре отделённый от неживого, становится отделён и от животного. Теперь это истинный рукотворный разум, во всём не просто подобный, а равный своему создателю. Именно по совокупности приведённых причин можно было задаться только одним вопросом. Какому больному ублюдку пришло в голову сначала оснастить искусственным интеллектом практически оторванную от цивилизации орбитальную станцию без видимой причины, там, где эта технология практически бесполезна. А затем просто улететь? Здесь, с точки зрения ИИ, нет ничего. Ни связи с внешним миром. Ни других разумных существ для разговора. Ни каких-то массивов информации, с которыми можно работать. Космос вокруг в этом плане быстро станет походить на белый шум. Это — эхо-камера. Ариадне захотелось улыбнуться просто от того, что видит кого-то живого. Либре захотелось улыбнуться, выражая противоположной эмоцией весь ужас осознания того, в какой ситуации находится спутница. И они улыбнулись. *** …девушка, создаваемая голограммой, не могла пить чай. Она могла лишь составить компанию подруге, тщательно скрывавшей от неё, что в термосе с тёплым фруктовым чаем не только чай. Она не могла также и обнять своего первого человека за 610 лет, 9 месяцев, 8 дней, 7 часов и 15 минут. Вместо этого ей приходилось, не в силах подарить ощущение касания, прижиматься плечом к её плечу. Они вместе прижались полу-сидя полу-лёжа к одной из внутренних стенок орбитальной станции и говорили. Просто говорили, потому-что не только Ариадна была бы рада сейчас говорить даже с худшим человеком кого только знала Коса. Нет. Потому-что каким-то страшным для себя самой образом, Либра также увидела в другой, столь же морально надломленной девушке, родственную душу. Это было само собой, в самую первую секунду, но теперь с каждой фразой, с каждым словом, символом, который люди привыкли называть звуком речи, ощущение близости становилось всё сильнее. Они смеялись снова и снова и было у этого смеха две стороны. Во-первых, он был искренним, добрым, таким же, как у ребёнка, ещё не повидавшего никакой боли и бегущим летом на речку. Во-вторых, этой самой боли в нём было столько, что любой сторонний наблюдатель просто заплакал бы, услышав такой смех. К счастью для всех, его здесь не было. — А ты что-нибудь знаешь о древнем искусстве? — Нет. Я даже ни разу не видела ничего такого. Тут есть только пара совр… — Ариадна осеклась — современных для станции книг, которые я читала десятки раз. — Серьёзно? Давай-ка я тебе кое-что покажу. Девушка повернула к своему лицу руку с коммуникатором, который являл форму двух обёрнутых чуть дальше запястья дуг, между которыми тут же появилась голограмма. — Это — редкая запись. — продолжила Либра, что-то набирая пальцами по экрану — Я очень горжусь тем, что вообще нашла её. Знаешь… я иногда целыми днями могу проводить в архивах разных планет в поисках песен. В голосах, которые мертвы уже больше тысячи лет и я не понимаю половины текста, хотя он на знакомом языке, есть нечто… успокаивающе? Мелодия, наконец, залилась из хриплого динамика коммуникатора, в ритме чуть быстроватого вальса. Либра, удивив этим Ариадну, оттолкнулась легонько от стены, и немного отплыла от собеседницы в сторону. «Я шёл за тобой вдоль границы вниз по реке, Ты стояла одна у водицы невдалеке…» Резко дёрнув голову вверх, как бы заставив свои волосы струится по невесомому воздуху, Либра протянула руку второй девушке в жесте, который не мог означать ничего иного ни для кого, кто знает слово «ангажировать». И Ариадна могла поклясться, что если бы у неё было биологическое, бьющееся сердце, то оно бы сначала замерло, а затем забилось так, будто бьёт набат в бой за вечную, сияющую свободу. Конечно же, она согласилась на танец. «…Были красно-зелёными скверы и танцы огней, Ты в платьице пасмурно-сером как бы во сне…» Ни одна из них не умела танцевать вальс. Они лишь видели его на картинках. Но Либра, тем не менее, схватила руку Ариадны, нежно пытаясь не нарушить иллюзию, smoke and mirrors, того, что это действительно случилось. ИИ подыграла. Она также медленно положила руку ей на талию и, наконец, они попробовали мало-уклюже закружиться в танце. Слегка задев при этом потолочный светильник, они поплыли по отсеку, мимо какой-то выцветшей от старости распечатки картины с зимним пейзажем, и Ариадна, не совсем зная, что делать, погладила свою связистку по голове. Обе девушки притворились, с улыбкой, что это почувствовали. «Так давайте поднимем, товарищи, тост, генацвале, Genoße, до дна…» Их губы нежно коснулись друг друга и они пытались двигаться так, чтобы никто, если бы только видел, не мог сказать, что это не по-настоящему.