От такого не умирают

      Наверное, стоило просто уйти.       Они никогда не говорили по-настоящему, никогда не вели игру напрямую, никогда не обнажали лиц. Они шутили, смеялись, цапались друг с другом, словно две сорвавшиеся с цепей псины, но ни в какую не соглашались перестать улыбаться, будто обе лыбы к ебалу приклеились, вовек не оторвёшь.       Аластор ненавидел тех, кто проявляет слабость, поэтому запрещал себе. С каких пор в Аду принято самобичевание? В кругу-то Гордыни? Как будто он не грехи тут отмаливает, а проходит сильно воздействующую терапию. Впрочем, в этом и заключалась концепция, которой он так старательно избегал. Ненавидь он себя, случилась бы жалкая пародия на великого Радио-демона. Ему не позволено. Имидж и так барахлит, извольте. Страдать понапрасну не по его части. Уж лучше растерзать кого-то щуплого или хилого, такого же жалкого, как его к херам прогнившая проданная за грош душа. Может, он и чувствовать себя лучше будет, а не помойной использованной тряпкой, которой не только пыль вытирали, но и полы драили.       — Не туго? — спрашивает из-за спины, готовясь завязать концы.       Аластор губы кривит, показательно закатывая глаза, явно изображая недовольство.       Он не любит боль. Мерзкое ощущение, только заставляет чувствовать себя слабым, способным быть побеждённым. Не честно. Не бывает у оверлордов слабостей. Даже если Ад навернётся с небесной колокольни, кто-то должен остаться победителем. Кто-то должен выйти из-за угла с накрашенным самодовольством хлебалом и горделиво подчинить себе обломки. Он не боится боли, но когда она подкрадывается к горлу, становится не по себе, как-то донельзя пугающе. Надрывная улыбчивая гримаса тут же кажется неправдоподобной картонной, отчего так и норовит напролом броситься к зеркалу, лишь бы проверить, что общая картинка в порядке. Лишь бы убедиться, что демонский имидж не пострадал, что маска не накренилась. Что полотно не пошло швами посредине.       У Аластора был один страх — потерять всё, но это естественное, почти животное, можно сказать, на инстинктах.       Люциферу, в целом, плевать должно было, какие отрицательные чувства испытывает кто-то, кроме него. Он ведь Король Ада. Где это видано, чтобы Король Ада заботился о своих подданных, о каких-то трижды клятых грешниках, место которым даже у его лакированных сапог не светит. Повелитель любому мог бы запретить дышать, и никто ослушаться не посмеет. Просто не сможет. Не из страха, скорее из собственного желания. Присутствие Морнингстара автоматом располагает лишь подчиняться. А кто такое любит? Может, они и в Аду, но здесь мало кому улыбается быть чьей-то подстилкой. В число «мало кому» входили лишь отъявленные полудурки и конечные извращенцы, вроде Энджела Даста. Оверлорд позволял таким развлекаться, лишь бы его не касалось.       Надо же было появиться однажды какому-то королевскому хую и вынудить его одним лишь своим статусом почувствовать себя придавленным остреньким каблучком. И ладно, с его присутствием можно было смириться, но когда Люцифер нагло предложил свою помощь после окончания неприятной заварушки, это стало плевком не то что под ноги, в самое ебало, причём самым противнейшим образом — без тени стеснения.       Ему нельзя доверять, нельзя подставлять спину.       Но вот он — Аластор, сидит на прохладном полу у края кровати своей холостяцкой башни, демонстрируя обнаженные лопатки тому, кто стопудово однажды рассортирует его части тела по важности и размеру. Чертовски глупо. Ну просто до пизды бестолково!..       — Не снимай на ночь.       Оверлорд напряженно кивает, тут же натягивая поверх красную пижамную рубашку. Ему нечего сказать. Сам подписался. Нехер было быть таким беспечным и слабым. И ради чего?..       Аластор гневно стиснул зубы. Не справедливо, что сладкой начинки только для его круассана пожалели. Он мог согнуться сто раз пред Владыкой на коленях, но он никогда не позволил бы ему увидеть на собственном лице поражение.       — Почему?       Вопрос, на который сам Аластор ответить не сможет. Даже если действительно захочет, всё равно себя не заставит.       Это было в его жилах, наполняло его вены, жгло артерии, подбираясь к самому сердцу, вгрызаясь в хилые тяжелые лёгкие. Его порой так мотало, что приходилось удивляться, что мамочка Терпение однажды не обделила. Там и до боли недалеко. Вон она — из-за угла выплывает, в широченной лыбе растянувшись, словно пирожками запихивать собирается. Такая добросовестная, что зубы ноют. Так и хочется кому-то скрутить пару позвонков, успокоить разбушевавшиеся нервы, на которых сейчас можно было бы, как на струнах банджо сыграть. Разве что звук был бы менее чистым, зато каким звонким, весь отель перепугается. Люциферу такое не понравится, но Аластор ничего ему не должен. Разве он после всего не заслуживает выбора?..       Морнингстар тихо вздыхает.       Тяжело приручать диких животных, особенно тех, кто привык жить в густых чащах, самостоятельно выживать и добывать пищу. Олени в руки не сразу даются. Зато тем же терпением Владыка обделён не был. Лишь бы кляча спокойная попалась, тогда скоро и на себе покатать даст. Он следует пути дочери, старается приуменьшить свой пыл, хочет выстроить безопасный островок в бесконечно полыхающем лесу, как будто Ад — местечко святее Земли. Тоже глупо. Они оба глупые.       — Ты понимаешь, что это бестолковая игра, верно? — шипит он тем тоном, который означает «я знаю все твои мысли, потому что они были и у меня в голове». — Мы все в неё играем.       Аластор смотрит перед собой. Его спина, на удивление, чертовски красноречива.       — Конечно, Сир. — Спокойствие создаёт крохотную иллюзию уюта. — Просто некоторые из нас играют лучше других.       Любая техника сбоит. Не удивительно, что они тоже совершают ошибки. Можно ли назвать их неправильными, в таком случае — другой вопрос. Может, это они просто думать забывают, отключают некоторые функции, ставят программу на энергосбережение. Разве стоит их винить в том, что взгляды на не-жизнь разные?..       Морнингстар заламывает пальцы. Уходить не хочется. Вот бы остаться!.. Его всего изнутри от тоски плющит, а добрые намерения так из щелей и лезут, словно дочка в отеле едва заметный порошок благ распылила, чтобы бескорыстной радугой искрился всяк сюда входящий. Кто же знал, что Король Ада не имеет от него противоядия. Кто же знал, что в погоне за разгадкой, Люцифер ответы на все свои собственные выложит, идя ва-банк с такой уверенностью, что на его лбу можно было невооружённым глазом разглядеть неоновый слоган «Я — балбес». Ему не впервой, впрочем, здесь он бывал не раз.       Не терпится отодрать с лица эту притворную улыбочку, что так неправдоподобно маячит каждый день, кому не попадя.       Невозможно держать всё в себе постоянно, но у Радио-демона получается. И Владыка готов все свои короны (5 штук) отдать, лишь бы расковырять чужие раны, заставить их кровоточить, чтобы собственноручно залечить. Они слишком долго знакомы, слишком много решений приняли, слишком долго играют, чтобы делать вид, что всё ещё чужие друг другу.       И оттого Морнингстару щемит, что Аластор от руки кормящей нос воротит.       Неприятно, когда каждое откровение с одной стороны, встречается неприступной стеной с другой. Неприятно, когда на всякий шаг вперёд, оверлорд заведомо делает два уверенных шага назад. Неприятно, когда на протянутую из милости руку смотрят с отторжением. Неприятно, когда от тёплых прикосновений шарахаются по углам, будто он жарить его собирается. Неприятно, когда каждый раз с тела придирчиво сбрасывают фантомные касания. Люциферу всё неприятно: от мерзкой подобострастной лже-улыбки в лицо, до каждой проведённой в одиночестве ночи, когда под несуществующим сердцем так свербит, что по утрам все органы напрочь ломит, устаивая в голове танцы-пляски с безумными утко-идеями.       Ему бы поныть кому-то, выплакать все слёзы, чтобы в ближайшее время к глазам подступать боялись. Ему бы честности, какой бы горькой она на вкус ни показалась, каким бы привкусом на языке не отпечаталась. Ему бы тепла.       Аластор — не коробка тысячи пазл, не танграм, даже не противные мозговзрывательные шарады. Он слишком сложный для понимания. Он слишком запутанный, чтобы даже приближаться. Наверняка, потому его и бросают. Если загадка нерешима, то в чём смысл?..       Морнингстар может на пальцах пересчитать, когда оверлорд понятным бывал. Ему сирена в ушах свистела каждый раз, стоило тому эмоции проявить, даже если те были скрыты под жирным слоем керосина. Ему напрочь башку сносило, стоило Радио-демону выдать нечто бóльшее, чем недовольство или неприязнь. Даже противное чванство и то, лучше было, чем пытаться угадать, что же скрывается под приклеенной к ебалу улыбочкой.       — Я никогда не просил у тебя ничего.       — Вы и права не имеете.       — А мог бы, — гневается Владыка.       — Кажется, это довольно простая сделка — Вы не должны мне, я — Вам. Каждый делает всё в силу своих желаний.       Демон спиной к нему стоит, заслоняя широкими плечами любой намёк на откровенность. Несправедливо.       — Я это из искренних чувств, — неконтролируемо срывается с языка до того, как Люцифер сумеет его оторвать.       Аластор смеётся.       — Значит Вам не о чем переживать.       Тишина скрипуче режет уши. Где-то даже слышно, как с трубы капает на подоконник.       Они могли решить всё за мгновение, просто скинуть карикатурные тени с лиц и не выёбываться. Но это было бы слишком просто. Оверлорд таким не страдает. Ему нравится растянуть удовольствие, прочувствовать вкус отчаяния, тоски. Его привлекают страдания, ему по проданной душе наблюдать, как на испуганном лице проявляется маска загнанного в клетку кролика.       Аластор не хищник, он — птица, сидящая на ветке, под которой лиса раздирает куропатку. Он не питается мертвячинкой, только свежее мясо, в которое можно зубами вгрызться и почувствовать, как глотка наполняется кровью. Он не убивает жертв, он их мучает, играется, как кошак с мышами. Он впитывает, как постепенно гаснет огонёк в глазах, как лапы перестают слушаться, как усталость берёт верх, как смирение затапливает их тела постепенно. Жаль, сейчас это всё его самого сжирает. Он чувствует, как обглоданные подавно кости пробирает диким холодом жалости к самому себе. И вот бы жалость за Морнингстара перебила этот привкус, нет же — он готов поклясться, что слышит собственное сердце, что из последних сил карабкается из пучин своего личного сердечного Ада (в искренней надежде, что такие бывают).       Откуда ему было знать, что эта связь не только разрушит собственное представление, но и его самого. Разорвёт на кусочки, разъебёт на атомы каждый нерв, будто при смерти такого не привиделось. Списать бы на помутнение котелка, да и хуй с ним. Ага, было бы так просто. Нашли тупых.       Люцифер поднимается с постели.       Что-то больно колет Аластору с левой стороны, неприятно так, хочется пополам согнуться.       Он не просил помощи. Он не хотел даже тогда, когда предложение резануло дрогнувшие уши. И отрицал, когда холодные пальцы касались кровоточащей груди. А потом долго ходил с выражением недовольства и раздражения на зубах, желая истребить всякую попавшуюся ненароком под руку утварь. Так отвратительно он давно себя не чувствовал, таким жалким он даже при жизни не был, хотя там, казалось, больше на то причин. Некоторым помощь просто не нужна. Кому-то помощь становится очередным ножевым, всякий раз ноющим и болючим. От неё не умирают, но Аластор готов был свой хвост поставить, что он будет первым. Так как же нужно ненавидеть того, кто без разрешения посмел её предложить?.. Бестолочь. Падлюка плюгавая. Злость так и плескалась в красных глазах, вызывая в голове помутнение. Привязался, болван, как на зло.       — Пересечёмся.       За спиной скрипнула дверь, оглушая размашистым хлопком.       Радио-демон выдохнул, опуская напряжённые плечи. Горло скрутило чем-то невысказаннымм, закшеребло у самого основания.

***

      Кажется, речь шла о кошачьей терапии. Идея лежала целиком на Люцифере, но Чарли хватило одного упоминания Ки-Ки чтобы тут же одобрить. Её энтузиазм прорывал крышу отеля со всеми его 10-ю этажами. Вегги в восторге не осталась.       — Я бы поспорил. У людей это распространённая практика.       — Ты думаешь, если грешникам напомнить из какой дыры они вылезли, лучик святости осенит их души?       Энджел закатил глаза, отмахиваясь, как от неприятного смрада.       Не новость, что Аластор против животных.       Кажется, они не разговаривали с тех пор. Он наконец позволил себе снять бинты, подолгу рассматривая неторопливо затягивающуюся кожу, иногда проводя по краю сростающегося рубца кончиками пальцев. Больше не приходилось просыпаться в собственной крови, менять постельное — и на том спасибо. Хотя, признаться, по боли Аластор всё-таки скучал. Она как-то отрезвляла, позволяла чувствовать себя живым, настоящим, присутствующим. Забавно, что эта жуткая слабость помогала ему держаться в сознании, когда то грозилось его покинуть. Впрочем, она всё ещё была ему горько ненавистна.       Люцифер перестал посещать, когда заметил, что в нём больше не нуждаются. Аластор мог бы списать такую резкую смену поведения на обиду, если бы не посмел зациклиться на собственной ненужности. Зверюшку вылечили и выкормили, пора отпустить выживать самостоятельно. Он не возражал. Не в его власти решать за кого-то, что и как делать.       Отпечатанная травма свербела всякий раз, когда кто-то посягал на его родненькую свободу.       А рана потихоньку начинала зудеть.       Аластор не мог не признать, что без чужого вмешательства, стало бы хуже, что заставляло его испытывать смесь неуверенности и глубочайшей ненависти. Трудно принять помощь от того, кого он считал врагом, и ещё труднее признать себе, что в глубине души он с какого-то перепугу благодарен. Это противоречие разрывало его изнутри, добавляя боли к уже существующим шрамам. И оттого ему неладно было, что испытывать любые эмоции к кому-то в кругах Ада — считалось бестолковой глупостью. Так просто нельзя — добровольно доверить кому-то свои секреты, своё тело и душу, и внутренности на худой конец. И не просить ничего взамен. Всё в этой жизни имеет свою цену. Аластор заплатил её когда-то.       — Я слишком трезв для этого. — Энджел всучил свой стакан в его руки, хватая бутыль, и поспешил плюхнуться на диван.       — Чёртов придурок, — едва грозно буркнул Хаск.       Аластор фыркнул, подпирая рукой уставшую шею. Он давно потерял нить разговора, заливая в мёртвый организм очередную порцию добротного виски.       Кажется, Люцифер его избегал. Не то, чтобы Аластору не похуй — обыкновенная наблюдательность. Чужая серая физиономия иногда появлялась в холле, ходила, угрюмо всем отсвечивая, на разговор не располагала. Пару раз появлялась у бара, закутанная в желтый утко-плед, одна кутылая морда торчала.       Однажды Аластор обнаружил его на диване, бормочущим какую-то неразборчивую дребедень.       — У нас сегодня будет какой-то диалог или, — Аластор откинул капюшон кончиками пальцев, являя наружу пустые раскрасневшиеся глаза, сонно смотрящие куда-то перед собой. — Понятно.       Он презрительно натянул капюшон обратно и похлопал по дурой макушке.       Мгновением позже он слышал недовольный голосок Вегги, проходя через впервые такой преступно громадный холл. Чарли хватала ту за руку, предотвращая последующее насилие.       — Куда ты несёшь Короля?!       — Я собираюсь съесть его коленные чашечки, — вредно скалился Аластор, скрываясь в глухих коридорах.       Кажется, это случилось пару дней назад.       Выспавшийся и посвежевший, Люцифер явил себя только этим вечером, явно готовый испортить своей лампочкой, вместо ебала, чей-то день. Аластор находил его жалким. Если кому-то нужно всякий раз восстанавливаться, чтобы существовать, то это высшая степень слабости. Но это была не новость — по внешнему виду всё понятно: щуплый, бледный, едва держится на ногах. Украшает себя вычурной светлой одеждой, этим золотом, короной. На что угодно пойдёт, лишь бы никто не засмеял.       А поводов — хоть отбавляй.       Вот ростом не вышел. Можно было столько анекдотов придумать. Аластор наконец выгуливал свою скучающую фантазию.       Ему никогда не нравились их королевские светлые волосы. Столько претенциозности, никакому снобу не к лицу. Все эти манеры, реверансы — и так перебор, не хватало наблюдать, как на тебя поглядывают свысока будучи двумя (Аластор любил преувеличить) футами ниже. Кольцо неприятно цепляло взгляд, а глазища…       Люцифер неловко посмеялся с чьей-то явно не смешной шутки и отвернулся, вылавливая на себе чужой скучающе-изучающий взгляд. Смущение, отразившееся на его щеках, пропало, когда он наградил Аластора продолжительной улыбкой.       Радио-демон тут же опустил стакан на стойку, проливая добрую часть содержимого, едва не поджав хвост, когда втянул голову в острые горы плеч.       — Первый раз, когда он улыбается, и это Ваша реакция?       Презрительный взгляд кольнул Хаска в слишком уж любопытное ухо.       — Прикрой рот или я зашью его сам, — пригрозил Аластор.       Он попробовал изобразить разъярённый вид, но лишь неярко вспыхнул зелёным, тут же ощущая острый запах крови.       Рана разошлась.       Аластор стиснул в руках стакан, искренне желая, чтобы он раскололся и вонзился в ладонь.

***

      — И я сказал, что смысл совершенно не в этом! И-и-и все начали кричать.       — Хм.       — И ну, там был полный беспорядок, понимаешь.       — Хмм.       В конце концов перья оказались мягкими на ощупь, и в целом Аластору нравилось этим заниматься. Пока его не достают, он в принципе готов был хоть на бал, хоть на пьянку. Его закрытая интровертивная личность частенько проклёвывалась из-под скорлупы, махая ручкой то тут, то там. Таким странным образом он мог быстро забывать бесполезные вещи. Так легче жилось. Так проще было справиться с неминуемо преследующим отвращением.       Кажется, Морнингстара это вообще не ебало. Аластор давно привык считать, что он для него удобная подушка, в которую можно поплакать, обслюнявить и залить соплями. Не больше, не меньше.       Как-то так вышло, что они взяли в привычку от нехуй делать усаживаться на кровати и занимать чем-то руки (кто-то рот). Оверлорд считал — Люцифер самый активный из всех, кого он знает, когда дело доходит до разговоров. Пустые такие. Практически ни о чём. Ему было искренне интересно слушать первые минут пятнадцать, дальше Аластор включал спасательный режим «медитация» и сосредоточенно делал вид, что хоть немного вникает в суть. Он лишь менял интонации своих угуканий, когда чужие становились более выразительными. В какой-то момент от переизбытка эмоций Люцифер выпускал крылья. Перья его пушились от возмущения, иногда появляясь где-то в волосах. Он сердито запускал в них пальцы, едва не вырывая комками, а затем с наглым «расчеши, будь добр», поворачивался спиной, громко ахая, когда вспоминал чъе-то свысока смотрящее на него лицо.       К тому времени Аластор уже и не помнил, о ком шла речь. Он в душе не чуял, что значило это пресловутое «расчеши», но, кажется, то, что и как он делал никого не ебало.       И всё-таки он считал Люцифера самонадеянным и глупым. Он продолжал относиться к нему с подозрением, несмотря на чужую легкодоверчивость, которую можно было запросто заменить словом «чистыйнеподступныйидиотизм».       Аластор не любил привязываться. Он и не собирался никогда. Создавать связи в Аду — даже звучит до слёз. Любому на улице скажи, куры засмеют. Причём в самое лицо. Не постесняются ещё когтем кривым тыкнуть. Аластор понятия не имел, откуда у него тогда взялась эта мерзопакостная привычка. Без этого ведь так хорошо жилось, зачем усложнять. Ему было до того скучно и тревожно от всего этого, что ненароком забывалось, что он вообще-то в Аду, и тут между прочим нужно как-бы выживать и статус поддерживать.       Очередной всплеск руками вызвал движение верхнего правого, которое зарядило демону по носу. Он раздражённо сдул со своих волос выпавшее перо, едва не громыхая помехами.       — И не то, чтобы я не хотел…       Извинения не посыпались, заставляя Аластора скрипнуть зубами. Его порядком начинало подташнивать от количества информации, которую его мозг сейчас упрямо отказывался принимать. Неспокойный глаз задёргался, пальцы вцепились в основания крыльев, гневно удерживая их на месте, чтобы не брыкались. Реакция всё равно не пошла.       Оверлорд искривил свою улыбку, тут же наполняя лёгкие спокойствием. Мягкость перьев вызвала в нём начинающее сбегать самообладание. Неверная скотина, вечно удрать норовит.       Они давно не выходили в люди, всё сидели в оленьих покоях, квасились до поздней ночи. Вряд-ли Люцифер бы остался, попроси Аластор уйти, но Аластор не просил. Он думал об этом, тысячи раз проговаривал просьбу в голове с самыми разными интонациями, но вслух так и не выговаривал. Ему не впервой терпеть чье-то назойливое присутствие. Ему не впервой смиряться с отсутствием контроля. Не то, чтобы его это как-то чем-то радовало. В какой-то момент он начал считать, что Морнингстар просто издевается над ним. Что же, если это вызов, то он пройдёт его с блеском, ещё и кубок захапает.       Что-то крепко схватило его талию, не сжало, но по ощущениям почти придушило бедную глотку, заставляя напрячься, хватая несчастное крыло.       — Я просто должен был обьяснить мою позицию.       Чужой длинный демонический хвост собрался кольцами чуть выше ремня, не сдавливая, скорее нежно обнимая.       Аластор прочистил горло.       — Хм, Сир, Ваш хвост обёрнут вокруг моей талии.       Люцифер тут же замолчал, несмело оглядываясь через плечо.       — Обёрнут?       Он просканировал живущий своей жизнью хвост, бросая нервный взгляд в чужие глаза. Нечитаемое выражение на лице оверлорда заставило его неудобно кашлянуть.       — Обёрнут, — сокрушенно констатировал Повелитель, хватая свой хвост обеими руками.       — Что-то не так?       — Не, не-а, нет. Всё в порядке.       Аластор вернул свои пальцы обратно, вытаскивая линяющее перо.       — Вы что-то говорили.       — Ах, да! Эм.       Пауза позволила вздрогнувшему Морнингстару вспомнить о чём речь, и через пару секунд тишина снова стала оверлорду сладкой мечтой.

***

      Наверное, у них давно всё к этому шло. Назревающая из самых глубин ненависть, смешанная с таким количеством негатива, что любому другому под стать было бы от неё взорваться.       Аластор давно перерос тот момент, когда приходилось собственные силы прилагать, чтобы контролировать своё окружение. Раньше одного лихого взгляда свысока хватало, чтобы вся лишняя свора по углам разбежалась. Теперь привязывались все, кому не лень, лишь бы мозги были додуматься. Он и не заметил, как вокруг собралось столько зевак, что хватило бы на личный королевский ужин.       Люцифер просто был, и демона, как обезумевшего, тянуло к нему всеми магнитами, земными и нет. «Так нельзя!» — истерически верещал разум, испуганный, что у хозяина проснулось сердце, но то даже не собиралось. У него лишь появился кто-то, кто мог бы держать в своих руках, пока оно спит. И от этого становилось пиздецки страшно.       Им ничего не сулило, стоило признать. Они и не пытались это выгрызть.       Но всякий раз, когда Морнингстар появлялся в поле зрения, Аластор испытывал противное облегчение.       — Я подсяду?       Владыку пошатывает, словно он сейчас на пол шлёпнется, но оверлорд пожимает плечами, краем глаза замечая, как Нифти ветром от них сдуло.       — Здесь достаточно места, — хлопает Аластор по свободной части дивана, — Вам не нужно спрашивать.       Люцифер хватается за его плечо, явно удерживая себя от встречи королевского зада с некоролевским ламинатом.       — Я имею ввиду, на твои колени.       Морнингстар вытягивает ноги вдоль чужих, и Аластор услужливо двигается ближе к подлокотнику.       — Уверен, Вы чертовски пьяны.       — Хм.       Полупустой бокал демона испаряется в воздухе.       — Ты не сказал «нет». Не моя вина.       С ним спокойно. Даже молчать можно без стеснения, лишь бы уши не заржавели.       Они всегда так — побушуют вначале, а потом сидят в тишине, словно демонов засыпало, и это всё лишь для развлечения. С нехуй делать.       — Знаешь, — привычно начал Люцифер, откидываясь на подлокотник руками. — Ангелы не могут пьянеть. Им не нужно есть, спать, пить… Не мне, конечно. Я обязан. Это моё проклятие.       — Не то, чтобы Вы расстроены.       — Не расстроен, — пьяно улыбается Морнингстар. — Чувствую себя человеком.       Часы пробили полночь, перепугали обоих до полусрачки.       — Думал, Вы презираете людей, — заметил оверлорд. — Грешники ужасны — Ваши слова.       Люцифер заливается пьяным смехом, больше похожим на свинячье хрюканье. Впрочем, до свининки ему не далеко.       — О да, ты ужасен! Чертовски ужасен…       Аластор жалеет, что испарил бокал, когда понимает, что деть руки некуда.       — Но так уникален и чудесен в то же время. Полон фантазии, вдохновения, чувств…       На мгновение Аластору кажется, что в чужих глазах загорелось что-то честное, недалёкое от него самого. Ощущение, которому он даже названия не осмелился бы дать. Оставил бы безымянным. Запрещённым. Невысказанным. Чувство ебать как недопустимое, чувство…       — Любви.       Чужой палец касается кончика его губы, и Аластор облегчённо растягивается в улыбке.       — Вы действительно пьяны, Сир.       — Как искренне, — ласкает взглядом его лицо Люцифер. — Так лучше…       Он на одно короткое мгновение подаётся вперёд, не встречая особого сопротивления. Аластор думает, выйдет смешно.       А затем Морнингстар падает на его плечо, обмякая в чужих руках, оставляя на щеке остаточный фантомный призрак прикосновения тонких пальцев.       Определённо, сегодня самый хуевый день.

***

      — Сделай фото, и узнаешь, что с тобой будет!       Энджел испаряется быстрее, чем угроза до конца повисает в воздухе.

***

      Теперь Аластору и самому неприятно. Неприятно, когда его игнорируют. Неприятно, когда не появляются на пороге, не предупредив, что сегодня занят. Неприятно, когда вынужден освобождать вечер для кого-то, кто может просто не прийти. Неприятно здороваться на людях. Неприятно проводить его до башни и уходить. Неприятно застревать в ожидании. Неприятно чувствовать себя использованным. Неприятно чувствовать хоть что-либо к кому-то, кто вряд-ли чувствует то же самое. Неприятно держать улыбку в его присутствии. Неприятен его будничный тон. Неприятно его легкомысленное отношение и отсутствие банальной серьёзности. Всё, что с ним связано — неприятно. И Аластор мог поклясться, что в его дёргающемся глазе осталась последняя нервная клетка.       Он начал принимать всё, как должное. Он злился, когда они долго не виделись, раздражался, когда Люцифер опаздывал, негодовал, когда с ним не здоровались или не прощались. Он внутренне сжимался, когда слышал «свидимся» и его тошнило всякий раз, когда башня пустела. И он ненавидел: глубоко, проникновенно, почти до вырваных к херам волос. Так ненавидел, как только могут демоны. До царапин на ладонях, до крови во рту, до красных частот в глазах, до зудящих рожек. Его разрывало на части, грозилось раскидать неживыми кусками по всему отелю. Ему хотелось вцепиться зубами во что-то живое, почувствовать, как чужая жизнь наполняет рот, сглотнуть сырое мясо, чтобы потом неизбежно выблевать в первой попавшейся адской подворотне.       Они не созданы друг для друга — тут не поспоришь. Но так хотелось.       Аластор не умеет любить. Не в его это характере. Не в его блядских возможностях. Но он чувствовал — что-то не так. Только понять не мог, что именно.       Люцифер говорил:       — Это Платон выдумал, — и лыбу тянул до ушей, — что можно просто быть, а не задумываться или стараться.        Видимо, всякой гадости насмотрелся, бросил следовать за Эвелин.       И Аластор глядел на него, как на дурня, не понимая, к чему это он постоянно клонит.       Теперь понял…       Люцифер обвился руками вокруг фрака на талии и утонул лицом в его груди.       Аластор передумал накладывать на самоубийцу руки, завидев белокурую макушку.       — Что это на Вас нашло?       Оверлорд растерялся, забывая, как работают руки. Те стали непослушными, сломались видимо, где-то замкнуло.       — Аластор… — В светлых волосах зашуршали тонкие пальцы. — Я тебе нравлюсь?       Понял и сокрушённо осознал, что не знает, что с этим делать.       — Что за нелепые заявления, — фыркнул.       Очередной депрессивный эпизод. Нужно всего лишь переждать.       Люцифер вжался в плечи.       — Ну, знаешь, это глупо, но…       Снизу зашуршало тканью. Аластор отдёрнул руку, как будто ебучим кипятком ошпарился.       Коридор был пуст, что, наверное, к лучшему. Вряд-ли кто-то бы правильно понял, хотя горела надежда, что всё ещё есть грешники, которые без задней мысли пройдут мимо.       — Можешь сказать мне это? — Морнингстар отвернулся, прекращая бурчать в льняную рубашку. — Что я не надоел тебе… что я нужен.       Оленье ухо непроизвольно дёрнулось. На лице появилось раздражённое выражение, которое, благо, Повелитель не заметил.       Тяжелый выдох пришёлся Люциферу прямо по сердцу. Он крепко схлопнул глаза, прижимаясь теснее, явно напуганный, как ягнёнок перед волком. Впрочем, Аластор волком не был. Он — травоядное животное.       — Ну, я же вытерпел Вас до этого момента.       — Это ужасно! — отвратительно захныкал Люцифер.       — Разве, мой дорогой?       — Да… я думаю.       Последующее мямление Аластор слушать не стал, хозяйственно пристроил когти на хрупком плече и увёл в спальню. Чью, так и не вспомнил.       Ему было приятно. Приятно видеть по утрам, приятно чувствовать его присутствие. Приятно подмечать едва заметные изменения в выражении лица, в изгибе губ, в прищуре глаз. Приятно наблюдать за тем, как Люцифер задумывается, теряя свою привычную маску безразличия, и на долю секунды кажется настоящим. Приятно смотреть за ним, за каждым жестом, за тем, как он двигается, как ведёт себя в толпе, как снисходительно улыбается кому-то, кто его развлекает. Приятно слышать его голос — даже когда он говорит не с ним. Даже когда говорит сухо, даже когда глаз придурошный не замечает его присутствия. Приятно узнавать его шаги среди сотен других, приятно переставать дышать, когда он проходит мимо. Приятно, даже если пиздецки неприятно.       Аластор ненавидел, когда Люцифера не было рядом, и ненавидел, когда был. Его трясло от злости, когда тот исчезал, и его сводило с ума, когда он появлялся, как ни в чём не бывало. Он мечтал растерзать его, впиться зубами в кожу, стереть эту невозмутимость с лица, заставить хоть как-то реагировать, увидеть на табло что угодно — злобу, страх, ненависть — всё, что угодно, кроме этой проклятой отстранённости перед полной сломленностью, когда у Морнингстара просто выбора не было, варианты закончились. Когда он заявлялся потому что нуждался в нём. Когда сваливал по утрам и пропадал до следующего сраного приступа беспомощности. Как будто демон — всего лишь ебучая боксёрская груша, которую полупить приходят только когда нужно накопившуюся злость выплеснуть.       Но больше всего Аластор ненавидел себя. За то, что позволил этому случиться. За то, что привык. За то, что ему всё ещё было приятно.

***

      — Это правда?       — Хм?       — Сделка, которую Вы заключили с тем итальянским музыкантом… Его называли дьявольским скрипачом.       В Аду сегодня был удивительно прелестный день. Может, дело в погоде (хотя та не менялась уже не одну сотню лет), а может, в музыке.       Аластору нравилась классика. Можно было ещё поспорить, нравилась ему больше классика или когда Люцифер её исполняет. Впрочем, одно не мешало другому. Он часто слушал его завывания, приватизировав диванчик в гостиной. Мелодичное мычание его усыпляло, а ткань королевских брюк не оставляла на коже лица проклятого раздражения.       Люцифер играл чувственно. Это всегда было ему свойственно.       Грустная мелодия. До нелепости, до смешного. Она цепляла, хотя и не давила на грудь тяжестью, не звенела в костях. Она была так же неуместна для Ада, как сам оверлорд, который снова был рядом, хотя тысячу раз подумал, прежде чем открыть свой поганый грязный рот.       Аластор ненавидел, что Люцифер играл так, будто у него было сердце. Хотелось смеяться. От нелепости, от этого сраного очевидного обмана. Дьявол не должен чувствовать. Дьявол не должен сожалеть. Дьявол не должен страдать.       Но Люцифер мог.       — Он был чрезвычайно талантлив, — нахмурился Аластор. — Неужели Король Ада отдал свои драгоценные способности в обмен на простую человеческую душу?       Он мог хотя бы постараться, чтобы это звучало пренебрежительно. Но не хватило смелости. Не хватило поганых силёнок.       — Боже мой, Аластор, — ругнулся Люцифер. Смычок прошёлся по струнам с натяжкой, оскорбил воздух. — Неужели… я чую ревность?       В его взгляде было и самодовольство и защита. Чему верить в первую очередь Аластор не въехал. Да и куда ему. Он не может Люцифера разгадать.       Им плохо удавалось говорить. Они мало, что в этом соображали. Зачем стараться. И так сойдёт: пока глотки друг другу не грызут — уже праздник. Зачем говорить, если можно молчать. Глядеть друг на друга, как два ленивых кота. Вроде и не мяукают, но если полезть — цапнут. Молчание, как старый мёд, — сладкий, но с привкусом гнили. Никто не спешил его разорвать. В конце концов, когда не-живёшь вечно, спешка кажется чем-то оскорбительным.       Люцифер умел разбирать людей. И демонов. И... кого угодно. А вот Аластора разбирать почему-то, блять, не спешил. Неинтересно. Или, что хуже, интересно, но не настолько, чтобы возиться.       — У тебя зависть в глазах, — заметил Морнингстар с тем выражением лица, с каким сообщают, что на улице дождь, а на зонт как-то похуй.       — Только потому что быть достойным чести получить дар от Короля — дорогого стоит. Вот только пустое всё это. Вы вряд-ли о ком-то заботитесь.       — Начинаешь умнеть, оленья морда.       Вот уж радость, блять. Премию вручат? Медаль? Пожмут лапу? Хотя что говорить, похвала от самого Дьявола — уже достижение. Можно записать в резюме. Где-нибудь между «не убил за миску сарделек» и «пока ещё не окорочок».       Аластору и впрямь было нечем гордиться. Подумаешь, удостоился он внимания Люцифера — и что? Кого ебёт? Это как выиграть в лотерею с одним участником. Радоваться нечему, а чувство идиотского триумфа всё равно лёгкие шкребёт, вырваться хочет, чтобы на лице выскочить. Благо, Аластор выше этого, умеет, скотина, на публику играть.       А Люцифер смотрел так, будто видел насквозь, но разглядывать не собирался. Просто держал в поле зрения, как держат в поле зрения бездомную собаку: вроде не мешает, но вдруг, зараза, цапнет. Самодовольный, хищный, на вершине мира. Противно. Завораживающе. Аластор думал, что Люциферу всё равно. Иначе зачем ему это вечное ленивое равнодушие, эта насмешка в каждом движении? Но стоило задуматься всерьёз, и выходило, что равнодушные так себя не ведут. Равнодушные не наблюдают за тобой, даже когда ты не смотришь. Не выискивают в толпе. Не проверяют, дышишь ли ты. Не заботятся о том, удобно ли тебе на костлявых коленях. Не спрашивают, нравится ли. Не беспокоятся, если ты завтрак профукал. Не оставляют под дверью приглашения на блядский ужин. Не возвращают твою выстиранную одежду, которую забыли пару недель назад снять. Не улыбаются при встрече, не уделяют столько внимания. Не интересуются у других, что ты любишь и как.       Они стояли не так близко, чтобы это можно было назвать доверием, но и не так далеко, чтобы счесть за вражду. Дурацкая грань, которую никто никогда не хотел переходить первым. Не потому что боялись — они давно перестали трястись друг от друга. Просто… так удобнее. Говорить не хотелось. И не получалось. Все слова звучали бы либо глупо, либо пиздец, как значимо, а ни к тому, ни к другому опускаться желания не проклёвывалось.       Не способные ни напасть, ни защититься. Только смотреть друг на друга и ждать, кто первый осознает, что это всё — какая-то хуйня.       Но времени много. Они могут позволить себе быть глупыми.       Именно это их и губило — осознание, что время — бесконечно. Можно не спешить, не решать, не менять. Можно стоять вот так хоть тысячу лет, смотреть друг на друга через лень, тоску и плохо спрятанное раздражение, и ничего не случится. Моря не выйдут из берегов. Солнце не взорвётся. Реки крови не потекут.       Люцифер отвернулся, сдался чужому взгляду. Хотя, лично для него это не было поражением. Он вообще не умел проигрывать, потому что не играл. Вот Аластор играл постоянно. Даже если партия не объявлена. Даже если фигуры расставлены только в его голове. Насрать, кому из них наскучит первым. Всё равно они снова окажутся здесь. Потому что мир крутится странно, потому что всегда подкидывает их друг другу в моменты, когда надо — или, наоборот, когда нахуй не всралось. Жалкое колесо.       Аластор наблюдал слишком внимательно, слишком пристально. Смотрел, как двигаются его пальцы, как мерцает свет на переливающихся золотом струнах, как дрожат ресницы. И это было несправедливо. Несправедливо — играть так, будто тебе есть до чего-то дело, и в следующий же миг смотреть пустыми, чужими глазами. Несправедливо — создавать что-то настолько живое, а потом снова становиться блядским камнем. Несправедливо — заставлять кого-то слушать, чувствовать, верить, даже если он на это никогда не был способен.       Люцифер выровнялся, стряхнул с себя невидимую пыль, бросил короткий взгляд — не проверяя, просто фиксируя, что Аластор всё ещё здесь, всё ещё цел.       И ушёл.       Аластор не проводил его взглядом. Просто уложил руки удобнее. Всё равно Люцифер вернётся. Он всегда приползает обратно.       Вопрос лишь в том, кто из них желает этого больше всего.

***

      Сегодня они молчали.       Непривычно режущая тишина окутывала обоих, стелилась по полу, впитывалась в мебель, задерживалась в складках одежды. Тонкие пальцы зарывались в перья, неспешно проходились между ними, но ни удовольствия, ни утешения это не приносило. Комната Люцифера встретила полумраком, запахом пыли, депрессивным беспорядком и мягкими подушками, на которых примостилась оленья задница прежде, чем на колени легли измученные крылья.       Аластор лениво провёл кончиками когтей по пушку, но Повелитель даже не дёрнулся.       Это чертовски разочаровывало. Он не для того корячился день и ночь, поддерживая тёплые отношения, чтобы потом терпеть чужую гордость и слушать гнетущую тишину. Не для того закрывал глаза на грубые колкости, не для того мирился с отстранённостью, не для того позволял себе оставаться рядом, несмотря ни на что. Чужая подставленная спина и вытянутые крылья лишь говорили о наглости и высокомерии, о пренебрежении его персоной. Оверлорд мог бы сжать сухожилия сильнее, мог бы проверить, насколько глубоко можно оставить вмятины. Но не стал. Струсил.       Наверное, в таком его поведении не было ничего нового. Но почему-то сегодня это раздражало до скрежета зубов.       Аластор ожидал чего-то большего. Ждал, что Люцифер взглянет на него, что скажет что-то — пусть даже едкую гадость, пусть даже равнодушную, отрезвляющую, паскудную чушь. Что хотя бы дёрнется, когда он проведёт когтями по перьям, если не от удовольствия, то от недовольства.       Но ничего.       Он позволял себя трогать с тем же терпением, с каким ветка принимает налетевший ветер.       И это злило.       Аластор медленно втянул воздух, осознавая, как сводит зубы от накатывающего раздражения. Как зудит изнутри скорбь, как скребёт под рёбрами непринятие, почти осязаемое, ещё не вымершее.       Какой идиотизм.       Он убрал руку с крыла, стряхнул с пальцев перья и откинулся назад, вжимаясь в подушки. Комната будто сделалась теснее, воздух — тяжелее.       Наверное, стоило просто уйти.       Сбежать, не поднимая взгляда, не глядя на чужие крылья, пренебрежительно брошенные на кровать. Шагнуть к двери, не задерживаясь, не оставляя ничего после себя, ни прикосновения, ни заботливой тени на мягких подушках. Выкинуть этот вечер, удалить из памяти: прошлое и прожитое, аннулировать достигнутое. Признать, что он зря пришёл. Что всё это — пустое. Отряхнуть ладони, оттолкнуть, стряхнуть из себя эту нелепую, застрявшую в горле горечь.       Зачем оставаться там, где ему не рады?       Он бы ушёл. Должен был. Но почему-то остался. В комнате, что в одно мгновение стала слишком тесной, слишком тяжёлой, слишком пронизанной ебучим безразличием.       Остался, потому что знал: если уйдёт сейчас, то больше не вернётся. Никогда. Никто из них.       Люцифер не уходил тоже. Его взгляд был уставшим. И в этом было что-то омерзительно привычное. Что-то, от чего хотелось заорать, разорвать тишину, вцепиться в чужие плечи, встряхнуть, заставить посмотреть.       Аластор сжал зубы так, что заныло в висках. Накатило острое, противное чувство — словно он тонет, словно что-то липкое стягивает его за горло, мешая дышать, мешая думать, мешая находиться в блядской башне, которая давным-давно перестала быть для него безопасным местом.              Пальцы нервно сжались на подлокотнике.       Люцифер заговорил первым. Пробурчал что-то под нос, ссутулился сильнее и зарылся лицом где-то в складках своих брюк.       — Я болезнь, которая играет роль жертвы.       Аластор тряхнул ушами, в надежде, что послышалось.       — Сколько понадобится прежде, чем ты тоже уйдёшь? — Голос Люцифера показался надломленным, слабым. — Они все ушли. Все уходят. Почему ты не уходишь? Уйди. Не делай хуже.       Аластор не смог сдвинуться с места. Что-то парализовало, приклеило к сраным бордовым подушкам. Это был его шанс. Момент, когда следовало бы рассмеяться в лицо или раствориться в тени или сказать что-то, что подрежет крылья и заставит Люцифера вновь собирать себя воедино, но... ничего из этого не получалось.       Аластор никогда не давал обещаний. Никогда не был тем, кто остаётся. И сейчас у него нет ответа.       Крылья Владыки нахохлились, стали острее, перья встали дыбом, начли лезть в глаза. Он развернулся так резко, что любой другой мог бы сгореть от страха на месте. Глаза показались пустыми, высохшими, почти яростными — они прорезались на скулах и щеках. Аластор смотрел в темноту, царапая кожу на ладонях. Вспыхнуло пламя, за ним сквозь кожу прорвались рога.       Огонь плясал вокруг, тени извивались по стенам, воздух гудел от чужой ярости и чего-то ещё — более страшного, более чуждого. Разрушенного.       — УХОДИ.       Но что-то не пускало. Аластор с сожалением спрятал прилипшую улыбку.       — Пожалуйста.       Из глаз хлынули слёзы, испаряясь быстрее, чем падали на простынь. Люцифер опустил плечи, почти обмяк, пошатнулся.       Радио-демон вздрогнул, вырвал впившиеся когти из кожи и притянул Повелителя к своей груди. Кажется, в тот момент он почувствовал, как ненависть, злость и напряжение — ушли, будто, блять, не арендовали его тело всю бесконечную не-жизнь. Будто не было искр ярости между ними, будто не было отвращения к чужому статусу и власти. Он позволил себе выдохнуть с облегчением от исчезновения непомерной ноши и услышал, как впервые что-то зашлось в груди, дало признаки жизни.       Люцифер сжал в руках его одежду, порываясь оставить царапины или даже глубокие раны.       Аластор стерпел.       Он не был готов к тому, что чужая слабость не вызовет ни насмешки, ни скуки, ни желания воспользоваться моментом. Не был готов к тому, что руки, привыкшие подталкивать, сжимать, направлять, ковырять раны, дёргать за ниточки, впервые не знали, что делать.       — Прошу, уйди! — отчаянно выплюнул Морнингстар, выдыхая куда-то в грудь. — Оставь всё прямо сейчас. Оставь меня. Скажи, что я не нужен! Что я… никогда не был твоим выбором. Что я — это «недостаточно», «мало», «впадлу». Что это всё было ради твоих планов и целей.       — Я не стану этого говорить.       — Ты жестокий, — он сломался, но это было ожидаемо. — Почему?       Аластор прошёлся кончиками пальцев по золотистым волосам и вдохнул запах ебучего и ненавистного персикового шампуня.       — Потому что это было бы ложью, — честно признался он, вычёсывая что-то на светлом затылке.       Люцифер промолчал, стиснул зубы, пытаясь не выпустить свой задушенный скулёж.       Их гордость мигом куда-то запропастилась. Спряталась где-то за изголовьем кровати, выжидая, когда же ей позволят снова выйти.       Аластор прикрыл глаза. По телу прокатилась усталость, заскребла мышцы и кости. Он с удивлением осознал, что больше не сможет продолжать вести игру. Фишки не расставлены. Поле боя пустó. Таймер остановился. Заржавел к херам.       — Пообещай, что это навсегда, — промычал Люцифер в складки рубашки. — Пообещай, что будет завтра… и послезавтра. Что я не останусь один. Что ты не позволишь этому случиться.       — Я не в состоянии давать такие…       — Пожалуйста, — взмолился Люцифер. — Даже если не имеешь это ввиду. Даже если это ложь. Даже если…       — Обещаю, — твёрдо сказал Аластор. — Но я никогда не дам Вам то, в чём вы нуждаетесь. Даже если смогу.       — Мне ничего от тебя не нужно. Просто... будь здесь.       Люцифер шмыгнул, оторвал лицо от его груди и спрятал крылья. Сейчас он казался таким мелким. Слишком жалким, почти больным. А смотрел так доверчиво, словно Аластор ему секунду назад в вечности клялся. Совсем блять не по-королевски, даже не по-ангельски.       Аластор не умеет любить. Привязанность разве что, и та — какая-то контуженная, своеобразная, неправильная. Нечто болезненно-навязчивое, словно граммофон с заевшей пластинкой: нравится ли ему сама музыка или просто сам факт её бесконечного повторения — хуй пойми. Он очаровывается, но не проникается. Ему интересно наблюдать, разгадывать, поддевать чужие слабости, но в этом нет настоящей теплоты. Его привязанность больше похожа на коллекционирование — он может с восторгом любоваться кем-то, но ровно до тех пор, пока объект его интереса продолжает изображать клоуна. Стоит мелодии измениться или затихнуть — и он потеряет интерес. Его забота всегда с налётом жестокости. Он может подставить плечо, если решит, что так будет забавнее. Может протянуть руку, но лишь затем, чтобы самому решить, отпустить ли её. Он не умеет любить так, как любят люди. Как любит Люцифер. В его мире это понятие искажено.       И всё же…       В редкие моменты, что-то в нём дрожит — слабая, еле ощутимая тень того, что могло бы называться настоящей привязанностью, если бы он знал, как её распознать. Когда он видит чужую уязвимость и отчего-то, на долю секунды, не испытывает желания ею воспользоваться. Когда его привычная игра на мгновение теряет смысл.        Он не понимает, что это значит. Раздражается. Отмахивается. Придумывает объяснение, которое ему удобнее принять. Просто хуевое настроение. Просто новый оттенок интереса. Просто ещё одна слабость, с которой нужно разобраться. Но стоит этому повториться снова, и снова, и снова — он начинает чувствовать беспокойство. Как будто внутри что-то настойчиво шепчет, что он не так уж свободен, как привык считать.       И эта мысль ему совершенно не нравится.       Аластор никогда не даст Люциферу чего-то достойного. Дело даже не в характере. Он просто не способен на это. Он может предложить лишь иллюзию — красиво разыгранную, тщательно выверенную, но пиздецки пустую внутри. Может создать образ, собрать из лжи и обаяния нечто, что снаружи выглядит цельным, но рассыпается, стоит только дотронуться. Не потому, что хочет обмануть. Просто у него нет ничего другого.       Чувства, которые он изображает, для него самого — всего-лишь набор слов без настоящего значения. Преданность, доверие, искренность — он понимает их на уровне концепции, но не способен прожить. Он может притворяться, что даёт Люциферу нечто ценное, но это всего лишь копия, тонкая и хрупкая, как нарисованная дверь в стене.       Люциферу однажды станет этого недостаточно. Он будет ждать глубины, а получит лишь отражение, которое не имеет собственной тени. И рано или поздно поймёт: сколько бы Аластор ни скалил рожу, сколько бы ни говорил правильные слова, он никогда не сможет отдать то, чего в нём просто нет. И тогда один останется Аластор.       Впрочем, ему не привыкать.       — Это сделка? — щурится оверлорд.       Люцифер неуверенно смотрит на его вытянутую руку, а затем берёт его лицо за скулы, оставляя на губах скрепляющий поцелуй.       В воздухе хрустнуло, будто сама ткань мироздания на миг натянулась.       Что-то безпрепятственно ворвалась в тело Аластора — острым, обжигающим потоком, заполняя его изнутри. Завилось по венам, скрутилось под кожей золотыми нитями, срастаясь с его сущностью. Нечто древнее, языческое, пропитанное первородной силой, смыкалось вокруг его самого «я», впечатывая Люцифера в его припизженное существование.       Словно печать на пергаменте.       Словно клеймо под кожей.       Аластор вздрогнул — не от страха, — но на миг ощутил, как что-то внутри него треснуло. Он облизнул губы и улыбнулся — широко, привычно, самоуверенно.       От такого не умирают.       — Ну что ж, — протянул он, голос был мягче, чем должен был. — С этим тебе и жить.        Люцифер усмехнулся — почти бодро, почти тепло.       — Я знаю.       И в комнате стало приятно тихо.