Sanguinis effusione

Моя душа расскажет о чувствах,

Ведь ты видела эту боль,

Которую чувствую каждые день и ночь,

Каждую секунду, говоря о столь ужасном деле,

Но теперь уже в бездыханном теле.

Так хочется, честно.

Взглянув в твои очи,

Рассказать о чувствах, что испытываю каждые ночи.

А небо безоблачно, лунно и звездно.

И вроде бы надо, но все-таки поздно.

•••

      Окрыленные любовью люди порой теряют не только крылья. Честь, уважение, деньги, работу… себя.       Влюбившись однажды по уши, необходимо быть готовым к тому, что в один момент все твои ожидания о человеке разобьются вдребезги. Влюбившись однажды по уши, необходимо быть готовым к тому, что ты станешь игрушкой в руках своего же выбора. И винить тебе будет некого, потому что это сугубо твой выбор.       Дженни влюбилась. То было наполненное романтикой время. Встреча с Лисой перевернула ее жизнь с ног на голову. Она не получала столько любви и заботы ни от кого. Родители вечно пропадали на работе, друзей у Ким не было, и вечными ее спутниками были лишь наушники да музыка. Влюбилась. Привязалась к Манобан до невозможности, до безвольности.       Ослепленная любовью, Джейн не замечала изменений в поведении Лисы спустя месяц; два месяца; три… два года.       Дженни каждый раз просыпалась утром от едкого до безумия запаха дыма, заполнившего комнату. То было лишь спустя месяц. Каждый раз происходило одно и то же. До тошноты доводящий смрад, от которого у Ким желудок выворачивало. Каждый раз она подскакивала с кровати и бежала в туалет, чтобы испражниться желчью, ведь ничего иного в желудок не поступало. И очень часто Лалиса подходила к ней в эти моменты, как бы поглаживая по спине и проявляя заботу. Заботу, от которой воняло табаком в разы хуже. И эта улыбка, будто бы виноватая, только вот лживая. Лживая до предела, что Дженни моментами хотелось зашить ей рот, лишь бы не видеть этого.       — Сколько можно, Лиса? — задалась Дженни однажды, сидя на кровати и чувствуя явное бессилие.       То было через два месяца их отношений.       — О чем ты? — прикинулась Манобан, выдыхая табачный дым и вновь заполняя комнату.       — Я не выношу запах табака. Меня выворачивает от него.       — А я не выношу нытья. И?       Столь агрессивен был ее взгляд на Дженни, что вторая предпочла замолчать и просто уйти в самую дальнюю комнату квартиры. Однако этот запах уже въелся во всё, что только можно и нельзя. Рвотные рефлексы давали о себе знать, но она держалась.

•••

      Спустя полгода речь снова зашла про это. Терпеть становилось сложнее, но Дженни слишком любила. Слишком.       — Лиса, пожалуйста… хоть ненадолго, прекрати задымлять спальню, — Ким попыталась остановить руку Манобан, что доставала сигарету.       — Прекрати ныть, — она вырвала руку и вновь подожгла сигарету, затягиваясь.       — Сколько можно?! — от запаха у Ким легкие уже ныли, из глаз потекли слезы, а руками она начала колотить Лису по спине.       Больно. До чего же горели легкие, горело горло от слёз, горело сердце от изнывающей боли. Хотелось вырвать последнее из себя и разорвать самолично, растоптать и закопать, чтобы не болело; чтобы перестало биться от угнетающей любви.       — Подумай хоть ненадолго обо мне! — надрывалась Дженни. — Мне больно! — пока не прилетел удар по щеке.       — Больно?       Обжигающее, покалывающее, отвратительное ощущение. Ким смотрела разбитыми глазами, держась за правую щеку и не понимая, что не так.       Затушив окурок о пепельницу, Лиса подошла к Дженни и взяла ее лицо одной рукой, сжимая щеки и отворачивая ее голову. Столь безобразным ей казалось лицо Ким на тот момент: с потекшим макияжем, с прилипшими волосами, красной щекой и соплями. Лиса знала, что это она в этом виновата, но как же ей было плевать. Эта картинка влюбленной девчушки баловала ее недолго. Развеять скуку — только и всего. И снова скучно.       Захотелось поразвлечься ей, и никто не противопоставит ничего.       — Раздевайся.       — Нет!       Очередная пощечина по той же стороне. Лиса порядком устала от попыток Дженни ее остановить. Была бы куда целее, не будь столь переполнена желанием всё делать по справедливости. По принципу «что отдаёшь, то и получаешь». Заблуждение. Какое же это тупое заблуждение о том, что к тебе отнесутся так, как отнесешься ты. В прогнившем мире такой устой устарел. Возможно раньше и работало именно так, но сейчас каждый ищет выгоду для себя.       Любовь? Чепуха. Это плотская утеха и удовлетворение собственных желаний, какими бы они ни были. Лиса не ангел, да и не демон. Она человек со своими желаниями, которые разнятся с желаниями Дженни любить и быть любимой. Для невинной и наивной любви нужно потерять себя и всецело отдать себя человеку. И будет вам та самая любовь, о которой так часто пишут в романтических историях. Бред полный для Лалисы.       Дженни уже обнажённая продолжает стоять. Ее одежда где-то под ногами Лисы, растоптанная так же, как и ее сердце, продолжающее любить. Или зависеть? Настолько безвольная, что позволяет той опрокинуть себя на кровать.       Ким лежит на поверхности животом вниз, пытается дышать, пытается не побежать в туалет. Она лежит и отчётливо понимает, что сейчас будет. Прежние следы ещё не успели толком зажить на ее спине, бёдрах и ягодицах. Она не знает, откуда у Лисы были розги, но они были. Словно купленные специально. Били больно. Дженни уже успела понять, что перечить ей нельзя. Сбежать у неё тоже не получится, потому продолжает закрывать глаза на это.       Продолжает сжимать губы и рыдать в простынь, пока удары одна за другой приходятся по старым следам, раскрывая раны. Лисе просто хотелось куда-то деть свою злость, которая копилась на протяжение определённого времени. На людях всегда добрая и светлая Манобан сейчас срывала свою агрессию на той, кто любил её больше жизни. Дженни усердно терпела боль и жгучее послевкусие. Раны раскрывались и начинали слегка кровоточить, и кожа уже была вся раздраженная, красная. Лисе мало. Она разыгралась.       — П..пож..пожалуйста, — взмолилась Ким, уже дойдя до своего предела.       Её руки сжимали простынь с такой силой, что костяшки побелели. И вот она — изощрённая картина для Лисы, что возбуждало её нездоровые желания. Ей хотелось унизить девушку ещё больше, лишь бы вновь получить эти эмоции. Больная на голову? Возможно.       Она прекрасно знает, что Дженни не возбудилась от происходящего ни на каплю, от этого ей было ещё интереснее. Совершенно сухая, не готовая к принятию, но лежащая на животе. Раздвинуть ноги — не проблема. Приподнять — тем более. Войти пальцами без предварительных увлажнения и подготовки — проблема лишь для Дженни, что заставляет её вновь заплакать, как только ее половые губы раздвигают и входят резко. Навзрыд и с криками, рвущими связки, заполняющими всю комнату. А на губах Лисы довольная улыбка, в глазах сумасшествие, граничащее с безумством. Она понимает, что боль скоро сменится. Всегда так было. Так будет.       Апогей был достигнут в момент, когда Дженни начала получать грёбаное плотское удовольствие и при этом не прекращать плакать от бессилия; от признания, что ей это нравится; от осознания, насколько ей отвратно от самой себя.       Изнеможение достигнуто, Лиса вылила весь свой грязный нрав, утянув Ким в ещё бóльшую пучину отчаяния. Сев рядом на кровати, Лиса закурила в очередной раз, взглядом утыкаясь в тёмный уголок комнаты.       Ким и пошевелиться толком не могла — всё её тело изнывало, что снаружи, что изнутри. Слёзы продолжали беспрестанно течь, но она не была готова прекращать любить. Ей было страшно, было сложно это сделать. Ей казалось, что так быть и должно.       Ведь на следующее утро после таких моментов её всегда ждал вкусный завтрак, приятные слова на бумаге и определенная сумма денег, чтобы что-то прикупить. И всегда работало бесперебойно, ведь Дженни прощала Лису за такие поступки. Забывала, несмотря на то, что всё тело было заполнено напоминаниями о произошедшем.       Её глаза блекли, а перья начинали спадать.

•••

      Ещё год и четыре месяца Дженни старалась сохранить любовь к Лисе. Глаза её потухли, остекленели настолько, что можно было заглянуть внутрь и увидеть очернённую душу. Разбитое на тысячи осколков сердце, что всё ещё продолжало биться. Судорожно разгонять кровь, чтобы Дженни прожила на секунду дольше.       После того, как её вновь истерзали, избили до такого состояния, что она кашляла кровью, её оставили в полном одиночестве. Лиса впервые пришла домой в настолько нетрезвом виде, в настолько прокуренной одежде, что зловоние душило. Душило чуть ли не до потери пульса — дышать было нечем.       Лиса без раздумий трахнула ее, совершенно не беспокоясь о том, насколько ей может быть больно; насколько ей может быть плохо. Ее душили так, что в глазах темнело от перекрытых дыхательных путей. Той хотелось лишь потешить свое эго, вывалить скопившийся негатив, чтобы на следующее утро вновь надеть маску хорошей девушки в глазах других.       Дженни была брошена после такого: Лиса ушла в другую комнату, оставив девушку с этими ощущениями противных прикосновений к телу; с ощущением отвращения к ней, к себе самой и к своему существованию. Из глаз текли слёзы, всё тело дрожало то ли от холода, ведь она была абсолютно обнажённой, то ли от страха, вновь преследующего её.       Ким слегка двинулась, сразу же чувствуя боль между ног. Ощущение, будто что-то слиплось, будто ткани разорвались. У Лисы были ногти — причём длинные и довольно острые. Она явно что-то повредила, находясь своими пальцами внутри девушки, иначе бы не было настолько больно. Либо же здесь смешалось абсолютно все. Кожа головы тоже ныла от того, что Манобан слишком сильно накручивала её волосы себе на руки, совершенно не жалея.       Воспоминания обо всём этом слишком неприятно отдавались в сердце, заставляя Дженни рыдать в подушку ещё сильнее. Час. Два. А то и больше. Пока глаза не покраснели, не засохли и не начали болеть, пока слёз не осталось. Зато осталась дрожь, что никак не прекращалась.       С совершенно пустыми мыслями, Ким поднялась с кровати. Волосы её хаотично рассыпались по спине, некоторые локоны оказались прямо перед лицом, перекрывая обзор в какой-то степени. Её фигура была сгорбленной, словно саму себя удержать было в тягость. На ватных и дрожащих ногах девушка медленно направилась на кухню. Желудок её урчал, требуя еды хоть какой-то. Единственная оставшаяся от Лисы забота — готовая еда в холодильнике. За ней Дженни и шла, обессиленная полностью, пока тело продолжало неприятно гореть от всевозможных увечий.

Оплот воображения, моя любовь,

Моё сердце разрушается вновь,

Ослепленная тобой я иду вслед,

Продолжая любить себе во вред.

      Только взгляд её зацепился за совершенно иное, нечто холодное, не гарантирующее никакой безопасности. Но руки её сами к этому потянулись, в мыслях не думая ни о чем. Словно нечто взывало к ней… руки коснулись рукояти, а глаза уставились на собственное искажённое отражение. Отвратительный и побитый вид.

Меркнут звёзды, блекнет твой взгляд,

По венам растекается медленно яд,

Меня изнутри переполняет боль,

Вытекая из неровной линии вдоль.

      Девушка медленно села на стул, стоящий около кухонного стола, и откинулась на спинку, при этом взглядом утыкаясь в потолок. В легких всё ещё ощущался едкий аромат, дышать все так же было тяжело, однако ей уже стало всё равно. За эти два года… Лиса перегнула палку, и она сломалась с треском. Ломалась и до этого, но Ким старалась склеить сломанное. Восстановить. Словно так и должно было быть.

Улыбка на губах, в голове лишь ты,

Мысли о тебе настолько плотны́.

Слёзы — невидимые, невзрачные,

Сердцебиение всё тише и прозрачнее.

      Дженни прикрыла глаза, отдаваясь тем малочисленным, но приятным воспоминаниям. По крайней мере, от этого она чувствовала меньше боли. По крайней мере, она могла так себя обмануть.

Вдох, выдох. Дрожат девичьи губы.

Тон отца, жестокий и столь грубый,

В голове отдается эхом нежным,

Возвращая желание остаться прежней.

      Мысли её унесли в далёкое детство, во времена, когда она играла во дворе с отцом; когда он катал её на плечах; когда он рассказывал ей истории о том, как встретил её маму, о том, какая у них была любовь… явно не слепая. Куда более приземлённая.

Только время неминуемо. Оно течёт.

Перед глазами всю жизнь влечёт,

Тускнеет взгляд, закрываются веки,

Бездыханное оставив тело навеки.

Окрыленная однажды нежная душа

Отныне без крыльев уже навсегда.