Боюсь

— Что ты, чёрт возьми, делаешь, кретин?! — всего-то пару крепких затрещин, и вот, эро-кок, ты трепещешь в моих руках, подобно загнанной в сети рыбёшке. Зря ты заявился в воронье гнездо, желая во всём разобраться, да ещё и под покровом ночи. Принёс еду и выпивку, думая меня умаслить? Держишься так, словно я не замечаю все ваши косые взгляды в мою сторону спустя каких-то пару лет разлуки. Словно я не вижу, с каким отвращением смотрит на меня команда и мой капитан. Ты ведь с ними заодно, разве я ошибаюсь? — Эй-й, отпусти, сволочь!              Звонкая пощёчина заставляет тебя покачнуться. Пожалуй, на этот раз я не рассчитал собственные силы. — Кс..Чёртов Ма-р... — Следи за языком, кок. Разве ты не усвоил урок после того, как пришёл сюда? — узы накама уже не так волнуют, ведь в моих планах лишь раздеть и окончательно обесчестить бледное худое тело, коим мечтал овладеть долгие месяцы. Немного смягчаюсь, выловив совсем уж невинный взгляд лучистых глаз напротив сквозь пелену слёз. Новая волна возбуждения тут же приятным теплом обдаёт нутро. — За каждое своё слово получишь сполна, так что постарайся помалкивать.              Заламываю худые руки, опрокидывая достаточно лёгкую ношу на мятый футон. Больно сдавливаю коленями некогда прекрасные, однако теперь покрывшиеся уродливыми жёлтыми ссадинами длинные ноги, понимая, что скоро на них появятся и новые отметины. — Я думал, ты всё ещё любишь, — справедливости ради, твои всхлипы немного отрезвляют, поварёшка. — Я люблю. — Какая же это любовь? – от пытливого взгляда тут же становится несколько совестно.               Я и сам прекрасно знаю, что с накама, а уж тем более с возлюбленными так не поступают. Но сколько бы раз я тогда не старался подступиться с момента признания – все попытки были бесполезны. Я получал лишь холодное презрение к себе и стычки без всякого повода, в то время как невзаимные чувства будто желчью разъедали душу изнутри. Казалось, я научился жить с этим и продолжать идти к мечте о величайшей силе. Однако после двух лет упорных тренировок на Курайгане мысли были словно в тумане, особенно, когда дело касалось моего излюбленного Завитушки. От былой трепетной нежности к нему не осталось и следа. Моя ли это заслуга?              Почти прокусываю тонкие, покрытые трещинами губы, меняя всхлипы на неразборчивое мычание. Прислонившись собственной щекой к твоей, понимаю, что пока из уголков голубых глаз не скатилось ни единой слезинки. — Сдерживаешься, гордец? — привстаю, запихивая своё хозяйство в не столь уж широкий рот, насколько оно представляется возможным. — Поработай-ка.              Надежда на побег из вороньего гнезда померкла в твоей душе, как и надежда на мою благосклонность. Послушно вылизываешь головку, пытаясь не отвлекаться на тянущую боль в разодранных в кровь запястьях столь ценных для тебя рук. Я даже не боюсь, что прокусишь мне член, ведь ты помнишь о дьявольской выносливости Охотника на пиратов, как, впрочем, и о его злопамятности.              Неловкими движениями вбираешь его глубже в горло, слегка задыхаясь от размера. Тонкие дорожки слёз выдают тебя, но и этого для доказательств полного сокрушения мало. — Выглядишь как потасканная шлюха, кок. Зато адски заводишь меня, — с усмешкой проталкиваю член глубже в горло и, мёртвой хваткой держась за светлые волосы, изливаюсь внутрь, освобождая, наконец, дыхательные пути. С соответствующим звуком проглатываешь вязкое семя, сдерживая рвотные порывы. — А ведь каков был недотрога, да, поварёшка?              Твои губы и золотистая чёлка значительно испачкались, но, к моему счастью, выглядит это чертовски сексуально. Мозолистыми пальцами стираю следы спермы с гладкой кожи лица – почти любовный жест. В осовелых глазах же плескается лишь злая обида сродни совсем детской. — Не думай, что теперь я дам тебе уйти. — Ребята боятся тебя, — внезапно меняешь тему, — Нами-сан, Чоппер... Наш капитан. Все. Ты так сильно переменился за эти два года, Зоро. Если бы я... — Хер я на их мнения клал. Как и на твоё, Завитушка, — избиения, а иначе такие действа не назовёшь, прекратились с момента, как ты стал покладистым. Вместе с тем и мой пыл слегка поубавился. — А ты? — перехватываю удивлённый и в то же время растерянный взгляд. — Ты боишься меня?              В ответ получаю лишь глухое молчание. Отводишь безучастный взор и ложишься, нащюпав пальцами под головой измятый футон. — Эй, я вроде задал вопрос, шлюхо-повар. Или ты хочешь ещё одной драки? — разумеется, ты бы не сдался без боя, войдя ко мне временем ранее. Но мы оба знаем, что слишком уж не равны были силы, особенно спустя два долгих года тренировок. Возможно, я был бы мягче и не стал доводить тебя до такого состояния, не оброни ты своё беспечное "чёртов Маримо" с самого порога. — Передышка подзатянулась, Завитушечка. — Эй-й, постой..!! — грубым рывком переворачиваю на живот столь хрупкое сейчас тело.              Надоедливая одежда, к счастью, давно изорвана в клочья – открывает мне обзор на многочисленные пожелтевшие синяки и кровоточащие ссадины на бледном теле. — Сперма вперемешку с твоими слюнками составила неплохую смазку, отдам должное, — растягиваю узкое колечко мышц, наслаждаясь сдавленными криками. Двигаюсь сначала одним, а после и двумя пальцами, задевая тонкие стенки изнутри. — Маримо, кх-хахх, блять.. — Потерпи, эро-кок — сам виноват, что же. Ведь именно ты, по доброте душевной, пришёл сюда этой ночью, а не кто-либо ещё из наших накама.              Закончив с растяжкой, подталкиваю к узкому проходу вновь налившийся кровью орган. Толкаюсь головкой внутрь, слушая громкие всхлипы и ощущая вибрации по всему телу от тяжёлых вздохов. — Ты слишком узкий. Постарайся дышать глубже, — подождав пару мгновений с целью привыкнуть к острым обволакивающим ощущениям, вставляю член полностью, совершенно не заботясь о вместительности прямой кишки. — Дыши. — Кх-хаа, твою ж мать... — бесстрастное лицо пронзает гримаса боли, а брови-завитушки сводятся в единую складку на переносице. Свободной рукой не отказываю себе в удовольствии схватиться за взмокшие у основания шеи светлые волосы. Пронзительные стоны тут же наполняют воронье гнездо с новой силой.              С каждым новым толчком вынимаю из тебя душу, а вместе с ней и напускную гордость. Крики, ритмичные шлепки о ягодицы и боль в каждом вздохе — услада для моих ушей, а ведь ещё недавно это казалось отдалённой негой моего разума. Не трогаю привставший орган, дабы ты не кончил, ведь моё действо не должно доставить тебе и толики удовольствия. Зато долблюсь внутрь с нехилой скоростью и под сладостные звуки обильно изливаюсь в кровоточащий проход. — З-зоро... — горячая сперма тут же обжигает тебя изнутри. Чувствую приятное облегчение, будто бы впервые за долгие годы. — Радуйся, что не разрубил тебя к херам, а лишь выебал, Завитушка, — слегка подшучиваю, ослабляя хватку на бёдрах и всматриваясь в тонкие черты раскрасневшеегося лица. Реакция определённо того стоила.               Больше не сдерживаешь слёзы. Вхлипы идут один за другим, а по разодранному внутреннему бедру вытекает семя вместе с редкими ошмётками крови. Соскальзываешь с обмягшего члена, пытаясь приподняться, дабы сбежать, однако худое тело не выдерживает такой резкой для нынешнего состояния нагрузки, и ты с глухим грохотом падаешь на пол. — Так понравилось, что уже и с постели встать не можешь, да, эро-кок? — ухмыляюсь, почему-то чувствуя нарастающий ком в горле.              Переворачиваю измученное бледное тело обратно на футон, скрывая изящную наготу под стёганым одеялом – ночи в морях холодные всё-таки. — И ведь боишься меня, Завитушечка? — ужас и боль, что, должно быть, навсегда отпечатались на твоём лице, очевидны, сколько бы ты не прятал их под маской холодного безразличия.       Слегка наклоняясь, кротко целую опухшие от многочисленных укусов губы в знак извинения. Но не раскаяния. Будущему сильнейшему мечнику не пристало о чём-либо жалеть. — Ну же, кок, станет легче, — чувствую горечь от собственной лжи, ведь легче нам обоим уже не станет. — Боюсь.