Расплата за грехи

Он чуть приоткрывает глаза и тихо вздыхает. Белый – везде и всюду. Он ненавидит их ежегодные собрания. Ненавидит просыпаться в этот день. Покидать любимое пристанище на ветках дуба милой Ванессы – его обожаемой дочери. Когда-то бойкого и смелого война, спасшего плененный звоном золотых монет и узников жадности Мондштат, ныне очистившейся от порока плоти Души, вознесшейся в мир правды и просветленных. Сегодня туда отправляется и он сам. Погода в этот день в Городе Песен и Ветров всегда отвратительная: дорогие дети, маленькие летние ветерки, чувствуя настроение обожаемого родителя, превращаются в сильнейшие ветра нагоняющие хмурые тучи над безоблачным голубым небосводом, заставляя прятаться взволнованных жителей за высокими ставнями. Руки Бога Свободы мелко подрагивают от волнения, а маленькие пушистые перышки в белоснежных ангельских крыльях кажутся мужчине тяжелей свинца. То, что дарует любимую свободу среди игривых облаков, – в этот день сковывает её железными цепями, не давая сделать ни единого взмаха. Тяжело… Никак не взлететь… Он кидается вниз со скалы… И воспаряет у самой земли. Сначала он всегда летит к каменным воротам Ли Юэ – границе его детища с главным городом Властелина камня. Каменные ворота и знакомый выступ: каждый его закат наедине с Повелителем и его невидимой для других стороной – мягкой улыбкой и влюбленным золотым взглядом, обращенным на ангельские крылья юного, но бесконечно любимого супруга.   Анемо Бог садится на небольшой камень у самого обрыва и призывает свою мраморную арфу. По длинным музыкальным пальцам начинают бежать маленькие порывы летнего ветерка, превращаясь в изумрудные струны – тоньше первого волоска новорождённого младенца и прочнее горных пород самых высоких скал столицы царства Гео. Каменное основание и трепетно любимая каждым жителем Мондштата скромная нежная сессилия с капельками свежей росы на кончиках белоснежных лепестков. Венти поджимает губу и несмело тянет за первую струну. Божество делало это тысячи раз на Земле и на Небе – его песнь была музыкой необъятного мира: стуком холодных дождевых капель в непогожие дни, чириканьем первых весенних птиц, прилетевших с юга после суровых зимних холодов, и треском ночного осеннего костра одинокого путника где-то в дремучем лесу. Долгие-долгие годы Сын Небес оттачивал свое пленяющее каждого невольного слушателя мастерство, и все равно в этот день голос Повелителя Анемо звучит чуть тише, робче, а пальцы мелко дрожат на высоких нотах. Он так не хочет проходить через это снова. Боль. Унижение. Страдание. Звонкий певческий голос дрожит, по щеке скатывается маленькая хрустальная слеза, мажет по точеному подбородку, а после падает вниз, на молодой побег полевого цветка. Крохотный белоснежный бутон начинает святиться мягким изумрудным цветом, а после раскрывается, являя миру нежно-розовую сердцевину. Красиво… Венти тяжело вздыхает. Рядом с ним по земле вдруг стелется знакомый черно-зеленый туман, искрящий изумрудными всполохами. Тонкий слух выхватывает из окружающих его звуков чужое взволнованное дыхание и неосторожные, быстрые шаги. Один, второй. Он пришел. Не мог не прийти. — Папа? – голос необычайно робкий для обычно смелого, бойкого юноши. Кулаки до побеления сжимают шелковую ткань чуть великоватых для ещё слишком худощавого не окрепшего тела лиловых шаровар. Янтарный взгляд взволнованно скользит по лицу Бога Анемо стихии. Сяо. Его малыш. Венти невольно мысленно возвращается на пятьсот лет назад, в тот самый день, когда впервые взял на руки крохотное тело своего новорожденного сына. Маленькая изумрудная чешуя, покрывающая нежные хрупкие плечики дрожащего от первого в своей жизни порыва весеннего ветерка ребенка. Сонные янтарные глазки и тихое, спокойное дыхание, едва достигающее его собственной молочной кожи. Он был таким маленьким, что легко помещался на груди, спрятанный за широкими ладонями Властелина.     Сейчас он уже не ребенок. Перед ним стоит молодой дракон. Еще по-подростковому нескладный, неопытный и совсем юный в сравнении со своими божественными родителями, правящими миром людей уже не одно тысячелетие. Но он, его малыш, такой храбрый, сильный, готовый помочь нуждающемуся в трудную минуту… Барбатос гордится своим сыном. Гордится и в сумерках, в дали от всех, вздыхает от облегчения: его сын не Бог – Адепт. На его плечах нет горести чужих кровавых смертей, на молочной коже не проступают маленькие алые раны и тонкие выцветшие следы застарелых шрамов не прячутся за белоснежным шелком – грехи их неразумных человеческих детей, по незнанию и наивности нарушающих приказы голоса Свыше. Он чист. И Барбатос сделает все, пойдет в одиночку хоть против самой Селестии, сотворив изумрудные воздушные стрелы и ненавистный своей природой резной белоснежный лук, чтобы сохранить эту непорочность любимого чада навсегда. Из невеселых раздумий его вырывают робкие объятия сына. Мозолистые от постоянных тренировок с копьем руки младшего аккуратно обнимают за тонкую осиную талию, а после занимают свое привычное место на выпирающих лопатках, совсем близко к трепещущим белоснежным крыльям. Голова оказывается на плече любимого родителя, веки медленно опускаются. Венти слабо улыбается, обнимая сына в ответ и зарываясь носом в его макушку, вдыхая запах горных цветов и тонких изумрудных чешуек. Растроганный, он по-детски шмыгает носом. Чуткие музыкальные пальцы скользят по худой спине, невесомо проходятся по угловатым юношеским плечам, а после приглаживают маленькие топорщащиеся на затылке зеленеющие прядки.    Прошли столетия, а привычки его ребенка совсем не изменились. Как когда совсем еще маленький, только научившийся менять человеческое обличие на драконью чешую сын, испугавшись выпрыгнувшего из кустов тощего, долговязого хилличурла, прятался за его ногами, обвивая худые коленки улыбающегося и тихо посмеющегося его робости родителя тонким изумрудным хвостом с забавной пушистой кисточкой, тогда ещё не превратившейся в переливающийся на солнце молодой нефрит.   Спустя сотни лет ничего не поменялось: стоило в сны маленького адепта пробраться какому-то древнему чудищу из легенд, рассказанных накануне отцом вместо сказки на ночь, как спустя мгновение за сотни миль от Каменной столицы и горных вершин, на ветках столетнего могучего дуба появлялись первые всполохи черно-зеленого тумана. Венти почти никогда не открывал глаза: он знал, кто был нарушителем его ночного покоя.   Сквозь дрему чувствовал детские дрожащие от страха ручки и холодный носик, уткнувшегося лицом в его грудь малыша. Они не произносили ни слова. Бог ветра лишь притягивал маленького адепта к себе поближе и, укрыв маленькое тело белоснежным крылом, пряча от этого мира, начинал петь колыбельную. Тихую, протяжную – ту, что придумал его давний друг в одну из безлунных ночей. О несокрушимых, храбрых воинах, освободивших народ, о силе могучих вольных ветров, гуляющих в рощах, о нежном запахе любимой сессилии, стоящей на подоконнике каждого дома его любимого города Свободы. Хватка маленьких ладошек со временем становится чуть слабее, а дыхание выравнивается – малыш засыпает. Венти улыбается самыми уголками губ, находит маленький лобик сына, отодвинув кончиком носа непослушные прядки, и оставляет короткий поцелуй, вслед за ним отправляясь в царство Морфея. Вот и сейчас, даже став выше любимого родителя, раздавшись в плечах и обретя силу для защиты себя и близких, он вновь обнимает его, кусая губы от волнения. Страх. Юный адепт снова боится. В этот раз не за себя – за Барбатоса. Ведь он знает, зачем тот собирается к Всевышним. Отец уже ушёл. Он проводил его ещё утром.  Моракс переживает это не как младший супруг. В этот день Император поднимается чуть раньше обычного и, не дожидаясь прихода младших слуг, в одиночку идет в ванную комнату. Его царственные шаги эхом проходятся по длинным коридорам дворца. Стук, ещё один. В купальне он проводит несколько часов. Срезает тонким резным ножом с лица каменные чешуйки, выросшие за год. Моракс медленно омывает все тело, а после подходит к зеркалу. Маленькие струйки воды, пробегая по чернильным рукам, окрашиваются в теплый солнечный свет, а после стекают на пол ручейками расплавленного золота, застывая в невообразимо красивом узоре. Бог провожает их угрюмым взглядом. После он отрезает волосы. Длинные каштановые пряди едва ли не касаются каменного пола, когда длинные золотые пальцы медленно вынимают гребень, украшенный сверкающими драгоценными камнями, из волос и распускают их. Он натягивает шелковые нити словно жгут и одним резким движением отрезает блестящие локоны черным драконьим когтем. Теперь они едва ли прикрывают узкую талию Каменного Властелина. Мужчина, не опуская взгляда, переступает через будто бы в момент потускневшие и потерявшие свой блеск каштановые локоны и делает несколько шагов вперед. Открывает драгоценную шкатулку, стоящую возле него на резном дубовом столе. Вынимает другое украшение. Совсем простое – такое, какое в Городе Контрактов мог себе позволить даже обычный бедняк. Обычную деревянную палочку с резным рисунком на самом кончике. Моракс Мимолетно улыбается. Кажется, впервые за сегодняшнее утро. Заколка не походила на прошлое украшение, была такой единственной – только её не тронуло золото драконьей энергии: мужчина слишком оберегал подарок дражайшего супруга, чтобы осквернить его своей кровью.   Он тяжко вздыхает, представляя, как белоснежные перья его ангельских крыльев снова окрасятся в багряный красный. Венти слабее всех. Если бы он только мог… Если бы мог забрать все его боли и тяготы себе… Но он не в силах – лишь Барбатосу, сидящему на троне Анемо царства, дано это право. Моракс более не помнит себя. Когда янтарный взор вновь становится кристально чистым, он уже стоит у Каменных ворот – места, что соединяет его с супругом.  Мужчина прикрывает глаза и делает шаг вперед, срываясь со скалистого обрыва. Чтобы через секунду в небо взлетел каменный, янтарный дракон, расправив широкие блестящие золотым блеском крылья. Они встретятся на том берегу. Так и выходит. Властелин молча восседает за одним из каменных тронов, когда в зале появляется его дражайший супруг. Он всегда приходит позже всех, занимая единственное пустующее место рядом с нетерпеливым Пиро Архонтом. Покрытая белоснежной тканью капюшона голова опущена, веки почти прикрыты. Единственный день в году, когда за круглым столом не слышится звонкий, подобно переливу полевых колокольчиков смех Повелителя Анемо. Это пугает. В этот день совсем не улыбается всегда веселая и полная нескончаемой энергии Эгерия. Мурата, откинув назад огненную гриву, молча хмурит рыжие брови, нервно сжимая свой двуручный пламенный меч. Макото смиренно оглаживает ножку фужера хрустального бокала. Остальные вторят этой атмосфере.   Чувствуя, что момент настал, они одновременно поднимаются со своих мест и идут вперед, не произнося ни слова. Их окружают белоснежные пушистые облака и яркий солнечный свет, но то чувство отчаяния, которое буквально проникает под кожу каждого из семи, скользя по божественной плоти, заставляет представлять перед собой врата Бездны, вместо Непорочного царства. Первый к ним идет Моракс, как самый старший из правителей-наместников. Барбатос закрывает изумрудные глаза и затыкает уши дрожащими ладонями, но воспоминания о самом первом суде сами появляются перед ним. Их первый год за каменным столом. Первый год Семи у тронов стихий собственных государств. Когда хор голосов Всевышних позвал их в этот зал. Такой же белый и пустой, как остальные в чертогах Небес. Чистый. Они зашли с улыбками.   Они тоже Чистые. Однако… Барбатос стоял впереди всех, зябко потирая худые плечи. Он ощущал себя потерянным ребенком. Что… Что происходит? Моракс сделал несколько шагов вперед, словно отгораживая младших, и вдруг упал на колени. Крепкие руки и ноги, даже ветвистые каменные рога – все сковали цепи из чистого белоснежного света. Нет в мире ничего прочнее их. В янтарных глазах своего возлюбленного Венти впервые за все время их долгого знакомство увидел новую непривычную эмоцию. Страх. Повелитель был беспомощен. А затем семеро вновь услышали голоса. Голоса, зачитывающие, словно приговор, проступки их детей, – невинных человеческих душ земных царств, на чьих тронах они сидели уже год. С каждым новым словом, растворяющемся в воздухе, на теле Властелина камня выявлялись новые раны. Густая багряная кровь окрасила белоснежные одежды, запятнав скованное Божество. Он закрыл глаза. Что происходило с остальными, он не видел – лишь слышал чужие стоны и крики. Отчаянные мольбы прекратить.  Прошение пощады. Когда подошла его очередь, от него, казалось, не осталось ничего от себя прежнего. Его возлюбленный, дражайшие друзья… Он не шел к постаменту – почти полз. Крылья стелились за ним полупрозрачным шлейфом. Бог оседает на колени, чувствую резкую боль. Его тело почти не тронуло, чего не скажешь о крыльях. Каждое перышко – все во власти незыблемой силы Всевышних и Неукоризненной правды – цепей из чистого света.  С каждым словом, сказанным безликим голосом, с его крыльев опадали перья. Венти кричал от боли. Маленькие и пушистые, они покрывались свежей кровью и опадали на белоснежную плиту, словно невидимые чьи-то руки вырывали их из божественной плоти. Спустя столетия ничего не изменилось. Все Семеро вновь стоят в этом зале. Белоснежные одежды мокрые и липкие о крови, облегают измученные тела.   Вместо разбитной Эгерии на троне Гидро теперь дрожащая от ужаса Фокалорс. На место погибшей сестры пришла Эи – бесчувственный аметист Инадзумы. Со становлением Кусанали в груди появилось странное чувство тоски – словно забыл что-то важное. Понемногу все менялось. Однако было в этом мире и нечто незыблемое – его любимый Повелитель. Широкая спина, золотая чешуя и янтарный взгляд, на дне которого теплилась любовь к младшему. К нему, их сыну, своему верному народу. Стоя на самом краю, чувствуя тепло чужих пальцев, обхвативших собственное запястье, Венти преисполнялся решимостью идти дальше. Он сможет. Пока в мире есть его любовь, сколько бы маленьких пёрышек не обагрилось горячей кровью, он будет защищать этот мир и свободу каждого жителя Мондштата.