Бегство.

Я прочитала эту фразу в пятнадцать лет. Единственная доштурмовая книга, к которой мы имели доступ в детском доме, порой поражала. Цитаты прочно заседали в неосознанных головах псиоников.

Но была та, которую запомнил каждый. Та, что меняла принципы.

«Единственный действенный способ избавиться от искушения — поддаться ему».

      Нельзя сказать, что детский дом это место, где тебя одарят бескорыстной любовью и поддержкой. Скорее наоборот, здесь легче поверить в то, что ни в ком нет чего-то светлого и воистину высокого, чем в то, что кому-то до тебя есть дело. Это стало понятно мне еще в тот день, когда я впервые зашла за порог здания, которое мне приходилось следующие восемь дет считать своим домом. Говорят, дом это там, где ждут? В таком случае, детский дом был и вправду местом, где меня хоть кто-то ждал, в отличие от родного. В доме, который мать каждый день покидала с первыми лучами солнца и возвращалась лишь ночью, когда ее ребенок видел уже десятый сон. В доме, где отчим позволял себе касаться ребенка с неоднозначными намеками.       Поддаться искушению. Этой мыслью я руководствовалась, когда в первый раз сбегала на вечеринки через окно под ручку с Йонасом. Толпы таких же обезумевших подростков, яркие светодиоды, режущие глаз, мощные басы, волнами отдающие по всему телу — все, что занимало мою голову. Меня не интересовал завтрашний выговор, мне было все равно на наказание, которое мне придумают. В этот момент я выбрала жить. Потому что только в такие моменты у меня была возможность выбирать, жить, а не существовать. Этому принципу я следовала и тогда, когда первый поцелуй отдавала своему другу. Он зажимал меня у стены туалета, его руки плыли по моим изгибам, он сдержанно, но не скрывая своего желания, покусывал мои губы. Когда губы начинали гореть мы открывались друг от друга, делали передышки, а в процессе я поглаживала его плечи, мускулистые руки, сжимала меж пальцев светлые пряди и оттягивала, оставляла засосы на шее. Я позволяла себе в тот момент все. Я не задумывалась о том, как на следующее утро буду смотреть ему в глаза, единственной моей целью было не свалиться с ног, когда его проворливая рука опускалась ниже, расстегивая ширинку моих джинс и ласкала. Он усиливал напор, сжимал сильнее, позволял чувствовать себя беспомощной и я доверяла ему полностью, я чувствовала, что дальше он не зайдет. Его целью было доставить мне удовольствие. Он шептал о том, какая я невероятная, глядел мне прямо в душу, он, словно чувствуя, менял темп движений, то ускорялся, то замедлялся, изводя меня. Я не касалась его, максимум позволяла себе запустить руку под его черный лонгслив и пробежаться кончиками пальцев по его подтянутому животу.        В моменте меня накрыло. Волна удовольствия захлестнула меня с головой и вместе с ней эмоции, ранее мне неизведанные. Мне было стыдно уже тогда, когда он застегивал молнию, не говоря уже о завтрашнем дне. Я разревелась. Впервые за долгие года нашего знакомства, просто уткнулась ему в плечо и не могла успокоиться. Минутами позже мы сидели на скамейке рядом с клубом, он укрыл меня своей джинсовой курткой, принес воды и просто сидел молча. Я заговорила первая, а он успокаивал меня, поглаживая плечи и приговаривал, что все будет в порядке. Я знала, что он не мастер словесной поддержки, но его действия всегда говорили больше, чем он сам. Он был рядом. Он с особой аккуратностью стирал потекшую тушь, протягивал мне сигареты и держа под руку вел домой. Мы залезали назад в комнату через окно, переодевалась я сама, но перед тем, как я окончательно вырубилась, он заглянул. Мы говорили о ерунде, он сидел на полу у кровати, держал мою ладонь и твердил, что произошедшее ничего не меняет, а напоследок оставил поцелуй на моей ладони. Не знаю точно, может мне приснилось в пьяном бреду, но будто ночью я слышала шум за дверью, а потом почувствовала осторожный поцелуй в лоб.       И Йонас был прав, на следующий день ничего не изменилось. Только теперь я стала замечать его взгляды. Не знаю, появились ли они после той ночи, либо я просто на них не обращала внимания раньше.       Йонас всегда был рядом. Всегда был черств, груб и обходителен. Он сушил мои вещи, когда я попадала под дождь; отдавал конфеты, которые отбирал у ребят помладше за проступки; работал до ночи, чтобы купить мне лекарства, когда я заболевала, а после выслушивал мои нелестные слова, которые я шептала в горячем бреду и утром с жутким недосыпом снова отправлялся на работу; разбирался с моими обидчиками и ломал пальцы парням, которые касались меня; отрабатывал мои наказания, потому что, цитируя «ты физически это не осилишь». Он был чистоплотным и брезгливым, всегда ругался с Томой, когда тот не гладил свои вещи сам и не мыл за собой посуду, но свои вещи после стирки я всегда находила отглажеными и он лишь тихонько бурчал себе под нос, когда я забывала помыть за собой тарелку. Он видел как мне тяжело давалась учеба и никогда не отвлекал, лишь заглядывал и предлагал помочь, изредка я соглашалась, на что он посмеиваясь говорил, что надо было самой попросить раньше и я бы не мучалась. Он бы никогда не отказал.       А потом я начала ходить в тренажерный зал, пропадала там сутками и забивала на учебу. С обидчиками и наказаниями я уже справлялась сама, на учебу забила окончательно и не ломала часами голову, склонившись над учебниками, но он и тут находил причины мне помочь. Когда я растягивала мышцы и еле передвигалась, он крепко держал меня под руку, ведя по коридорам; менял бинты и бережно обрабатывал мои в кровь разбитые руки. И дул, чтобы не щипало. Он разминал мне спину; рассказывал как минимизировать ущерб от тренировок. Он же все таки врач. Хилер. Он лечил не только мое тело, но и душу.        Я четко помню, как в один из дней он репетировал со мной вальс, указывал на ошибки и мягко вел. Именно этого я и ждала от своего партнера, который в свое время лишь бурчал, что не хочет со мной танцевать, потому что я бревно. Я плакала всю ночь от обиды, а на следующий вечер Йонас притащил мне букет ромашек и протянул их мне с разбитыми руками. Все вопросы отпали, когда через пару дней на репетиции мой партнер с отекшим фингалом под глазом молча танцевал со мной. 

Наверное, главной моей глупостью в подростковом возрасте было ожидание слов о чувствах напрямую от человека, у которого язык любви — действия. 

      Поддаться искушению. Этой же мыслью я руководствовалась, когда встретила Кея. Тогда я только заканчивала школу и была близка к совершеннолетию. Он был милым и понимающим. Я не чувствовала себя плохо рядом с ним, он чувствовал мое настроение и всегда интересовался моими проблемами. Но он всегда говорил. Говорил о том, что я очень красивая и хрупкая. Но я не была хрупкой. Йонас это знал. Он знал, что я сильная, он всегда говорил мне об этом. Когда я, стерев ступни в жуткие мозоли, продолжала учиться ходьбе на каблуках. «Ты сильная, пробуй больше.» — говорил он, когда я тренировалась перед тем, как подтвердить четвертую ступень пси. «Ты сильная, они еще не знают, кому отказали.» — подбадривал он, когда я в бешенстве вернулась с первого собеседования, на котором мне отказали из-за того, что я псионичка. «Ты сильная, прорвешься.» — успокаивал, когда я, устроившись в Корпус Содействия, начала загибаться. Не физически, морально. Я сутками могла не есть, не спать, а лишь думать, думать и еще раз думать. Это была очередная встреча, на тот момент друзей, спустя пару месяцев у него дома, мы непринужденно пили всякую дрянь, заедая еще более вредной дрянью. Шутили, разговаривали, курили. А потом все разошлись, мы остались вдвоем и снова молчали, не найдя, что сказать друг другу.       Я сбегала по ночам, чтобы погулять с Кеем по ночному городу, а когда у меня появился первый байк, то мы с ним выезжали за город и лежали на траве, глядя на звездное небо. Но даже тогда Йонас молчал, а мне нужны были слова. Я рассказывала о том, как мы проводим время и какой он заботливый, о том, что он мне нравится. Тогда Йонас лишь перестал обрабатывать мои раны и под руку вести меня по коридорам. Я обиделась, но молчала. Он отдалился, а я из принципа не хотела делать первый шаг к примирению. Я пакостила, раскидывала вещи в порыве спешки, а когда он спрашивал почему я не убралась, то говорила, что не успела. Торопилась на свидание. Я оставляла окна открытыми, сбегая через них, а на утро выслушивала о том, что голова у меня не работает и жуткий кашель в соседней комнате.        Наша безмолвная холодная война прекратилась в тот момент, когда мы переспали с Кеем. Мне было страшно, что я сделала что-то не так. Было страшно, что после этого со мной случится что-нибудь. Вернувшись в общежитие я тихонько постучала в его дверь, он не спал. Я села на его кровать, поджав колени к груди и попросила совета. Он лишь посоветовал мне купить тест на беременность. Не успокаивал. В ту ночь я чувствовала себя отвратительно, я не могла уснуть до утра, я плакала всю ночь и думала лишь о том, что совершила ошибку. Я не хотела Кея. Он, безусловно, был хорошим парнем и вызывал у меня что-то вроде симпатии. Мне нравилось, как он относился ко мне и что был нежен, но у меня к нему было абсолютное ничего в плане желания. Следующий день я не выходила из комнаты, проснулась лишь под вечер, была чертовски опухшая и недовольная. Я продолжала лежать на кровати и на сообщения Кея не отвечала. Я много думала, о своем поведении, о своих поступках и о своем отношении к Йонасу в последнее время. Уже не плакала, слезы закончились.       Он пришел первым. Принес пакет разных вкусностей, которые попробовать в детском доме не каждому удастся. Сел рядом и молчал. Мы не разговаривали, я лишь пускала редкие слезы в его плечо и крепко сжимала ткань его рубашки на спине. А потом начала извиняться. Шептала в бессознательном бреду несвязную чушь, бесконечно просила прощения и позволяла гладить свои волосы. Он поцеловал меня в попытке успокоить. Это моментально сработало, не смотря на то, что до этого он говорил. Просил успокоиться, уверял, что все в порядке. Видимо, моя проблема была не только в том, что я ждала слов, а в том, что понимала только действия. Я сбивчиво дышала, гладила его шею, чувствовала как он вытирал дорожки слез с моего лица. Мы целовались долго, мокро, гладили друг друга, он слегка сжимал мою шею, оттягивал волосы на затылке, я царапала его шею, пробиралась пальцами за ворот рубашки. Мы не остановились даже в тот момент, когда я, не сдержавшись, толкнула его на матрас и, уместив руки на его груди, уселась на его бедра. Я гладила его плечи, расстегивала пуговицы и лезла руками под ткань, сминала ее, прекрасно зная про педантичность Йонаса. Терлась о его возбужденный член, чувствовала его руки на своих бедрах и слушала низкие протяжные стоны. Остановился он. Схватил мои руки и сжав их вместе просто обнял меня. Я по прежнему лежала на нем, слушая его прерывистое дыхание.       На следующий день все вернулась на круги своя. Он по прежнему начал будить меня по ночам, протягивая мне пачку сигарет. Гладил мои вещи, буквально швыряя мне в лицо, когда я ужасно опаздывала. Но я была ему благодарна. Он в ускоренном темпе готовил меня к экзаменам, которые должны были начаться через пару недель. Прикрывал меня перед комендантом, когда я из-за тренировок возвращалась в разы позже. По прежнему ворчал, бубнил себе под нос, жаловался Томе на то, что я неряха.       Ничего не изменилось. Кроме пары царапин на его шее и одного засоса на моей ключице.       Поддаться искушению. Выпустившись, большинство из нас пошло своей дорогой, которые тесно пересекались между собой. Мы часто виделись, зависали вечерами в барах и жаловались на дерьмовые условия предлагаемой работы. Я хотела большего. Я мечтала выбраться из социальной дыры, в которую меня закинула жизнь. Нет, не из той, где я оказалась при рождении, а из той, куда меня занесло. Термитник. Постоянные перестрелки, пьяные орущие соседки и малолетки, которые постоянно пытаются спереть мой байк. Пошли все к черту. Криминал, смерть и похоть. Разврат, который проникает под кожу. Живя в этом районе будь готов к ножу в спину, к бите по голове и украденному кошельку. Повезет, если не жизни. Мне не на что было рассчитывать, работу я бы нормальную не нашла. Тогда и проскочила мысль, которая в дальнейшем изменила меня. Не только мою жизнь, но и мое мышление, мое видение этого мира.         Пойти в КС. Пойти в КС. Пойти в КС. Набатом било по голове, не допуская других вариантов. Сидя на любом собеседовании, просматривая вакансии в интернете, заходя в агентства по трудоустройству. Пойти в КС.       И я поклялась служить народу. Поклялась до последнего своего вздоха беречь выжившее человечество. Но что делать, если спасать их нужно от самих себя. Кровь. Чужая, собственная. Вынужденная, случайная. Взрослая, детская. Она повсюду, от нее не сбежать, свои руки не отмыть. Вина. За службу, за данное слово. За взгляды, за приказы. Что делать, если все, ради чего ты борешься — ложь? Не отмыться. Что делать, если система борется не за выживание человечества, а за его бескомпромиссное послушание? Кровь этой жертвы на твоих руках. Мешает установленному порядку? Убрать. Нежелание мириться с правилами? Усмирить. Внушает эти мысли другим людям? Смерть.       Кровь. Вина. Смерть.       В моей жизни больше не было место для искушения. Я не могу делиться мыслями. Не могу просить совета. Не могу пойти наперекор. Приказ. Исполнение. Другого не дано.        Йонас злился. Он ненавидел Церковь. Ненавидел Корпус Содействия. Ненавидел ограничение. Ненавидел власть. Но в его взгляде, направленном на меня никогда не было места для ненависти. Он смотрел с отчаянием. В его глазах отражалось понимание моей боли. Он никогда не настаивал на моей разговорчивости, никогда не настаивал на откровении. Просто давал понять, что рядом.  Ненависть. Отчаяние. Боль.       Йонас ругался. Он злится. Не понимал специфику моей работы. Но всегда лечил. Забирал мои ранения, потому что «От огнестрела всегда шрамы». Никогда не отказывал в просьбе провести время вместе. Даже если просто молчать. Главное вместе. Забавно, подростком я злилась на него, потому что все понимала, но никогда не слышала от него истины. А сейчас я бы все отдала, лишь бы молча сидеть плечом к плечу.        Мы никогда не поднимали разговор о том, что было между нами. Ну, целовались по пьяне. Кто так не делал? Да много кто, на самом деле. Я дорожила им, как и он мной. Я всегда буду ему благодарна. И никогда не потребую большего.       У него было много девушек. Одни сменялись другими настолько быстро, что в какой-то момент он даже перестал нас знакомить. А я уже и не спрашивала. В первое время было больно. Когда мы спустя два месяца после выпуска впервые встретились, он представил ее. Во-истину кошка. Мы были полными противоположностями, ее шикарные темные волосы смотрелись как искусство на фоне моих светлых, обрубленных под каре. Она была милой и стеснительной, а я после двух бутылок зажималась с местной стриптизершей в кабинке туалета. Меня бесила ее доброта, когда она искренне интересовалась чем и как я занимаюсь, подбадривая, мол, у меня все получится. Меня бесила ее жизнерадостность. Откуда она там была, кем работала и каким образом они сошлись — я не слушала, не помню. Зато прекрасно помню как Йонас на нее смотрел, как осторожно держал под руку, поправлял ее волосы, как счастливо улыбался смотря на нее. Тяжело, но придется мириться. Потом была вторая, третья, и так по очереди. Спустя полгода он и вовсе перестал называть их имена.        Поддаться искушению. Единственное, что я себе позволяла — изредка наблюдать за ним, пока мы курили на балконе. Не ждать. Забыть. Отвлечься. Не требовать. Не привязывать. Не ограничивать.        После моего вступления в КС мы ругались постоянно. При каждой встрече. Перестали друг друга понимать, перестали пытаться это сделать. И каждый раз одно и тоже. И мирились тоже молча. Выходили вместе на балкон и со словами «Сама знаешь, что делать» он протягивал мне сигарету. Курили в тишине, я изредка шмыгала носом. Обидно. Меньше всего я ожидала непринятия именно от него. Хотя, сама знала на что шла, реакцию его тоже прекрасно понимала. Но он не понимал. Не знал, что ее разрывает точно также. Что ей самой противно от себя. От того, что по приказу она нажмет на курок. Потому что выбора у нее нет.  В один из таких вечеров я не сдержалась, сказала, что если он продолжит, то может уходить. Он остался. Сочувственно посмотрел, когда увидел насколько сильно тряслись ее руки, пока она держала сигарету. Плеснул больше виски, когда она ударила по стене от злости.  Остался. Успокаивал. И снова поцелуи.        Непрекращающееся безумие, накрывшее с головой. Бешеный ритм сердцебиения. Летящий в сторону бюстгальтер, его, аккуратно ласкающие грудь, ладони. Несдержанный стон, засос оставленный на его шее. Каждый шрам, по которому он пробежалась подушечками пальцев. Сцепленные на пояснице ноги, новый толчок грубее предыдущего. Брошенное в сердцах признание в любви. Приятная истома. А на утро зудящая голова, вкусный аромат завтрака с кухни и обещание быть рядом.       Пусть мне нельзя выбирать свой путь, но пока Йонас рядом, я всегда могу поддаться искушению. А рядом он всегда, другого варианта быть не может.