Любовь и каторга

Жаркое солнце слепит глаза. На высоком летнем небе ни одного, даже самого туманного. Раскольников уже привык к каторжной жизни, привык её должно принимать, но не отрекался от правильности своих решений. Соня, кажется, обрела тут уже репутацию надёжной и благонравной модистки, так что все ходили к ней, доверяли. А положение Родиона его вполне устраивало. Некая ненависть, общественное порицание стали привычными и даже подталкивали на некие свершения. Сменилось лишь место и окружение, но положение осталось прежним. Смешила только проросшая на бывшей лысине растителтность. Настолько нелепо и неровно смотрелись его волосы до мочек ушей выстриженные как попало. Как лохматый цыплёнок выходит на зов матери, Родион выходил с дома на каторге. Прошло, кажется, четыре года с его заключения. Время летело быстро, но и тянулось немеренно долго. Спасали труд и любовь. Труд был принудителен и тяжек, но необходим для жизни и существования Раскольникова в здравом рассудке. А любовь. К Соне, наверное. Так думал Родион. Любовь к Соне была священа и чиста, была похожа на любовь к иконе, молитве перед обедом и к Богу. Романтичности не было, была лишь привязанность и нужда. Соне нужен был тот порочный, блудный сын, которого она смогла бы исправить, смогла бы тем самым исправится сама. Родиону нужна была поддержка и надежда. Он скрывал, давно зарыл внутрь себя эту потребность в любви и поддержке, но иногда эти чувства вырвались наружу. Он редко, но хотел, чтобы рядом с ним был тот человек, что сможет услышать, почувствовать и понять. А может быть даже и обнять. Это было ему, кажется, необходимо, но болезни настолько исказили его мысли, что эту потребность почти начисто выдворили из разума преступника. Выдворил он сам, не умея превозмочь эгоизм и лично созданный им культ одиночества. Но волю чувствам он иногда давал. Это произошло после его болезни на каторге. На удивление, он смог радоваться, хотя полагал, что эта эмоция ещё долго будет для него чем-то непостижимым. Но радовался, естественно, не особо сильно, а так сказать в полноги. И в один из летний дней Раскольникова захлестнула настоящая радость. — Раскольников, — голос сторожа, как гром среди ясного дня, это было ранее утро после завтрака, так, что Родион даже не успел приступить ни к какому ручном труду, он удивлённо взглянул на мужчину, — за мной. И Раскольников покорно пошёл. На его удивление сейчас было ужасно жарко, что даже хотелось снять лёгкое пальто-накидку. Глазами он искал Соню, но вспомнил, что сегодня до вечера не увидит ее. Работа занимала теперь все ее безрадостные дни. Подходя к воротам острога, мужчина остановил Родиона, достал массивную связь ключей и лёгким движением руки освободил от кандалов преступника. Раскольников смотрел ещё более удивлённо. — Свидание назначено. Тяжёлые металлические двери открылись, и в них сразу же вбежала девушка и кинулась на шею Родиону. Тот даже не понял, что произошло, но услышав тихое «Роденька, миленький, живой!» понял все и сразу. Он обнял сестру в ответ, осторожно приподнял над землёй и улыбнулся. Она целовала его щеку и плакала, шмыгала носом и не хотела отпускать брата. Раскольников опустил сестру, пригладил её волосы и вытер капающие слезы. — Ах, Роденька, мы скучали по тебе. — она мучительно улыбнулась и посмотрела на мужа. Разумихин стоял по-глупому улыбаясь. Такой же по-доброму неопрятный, простодушный, кажется в нем ничего не поменялось. Он подошёл к Родиону, взял за щеки друга и приткнулся лбом ко лбу. Раскольников вздохнул и осматривал одежду друга. Кажется даже она мало изменилась. Дуня в этот момент продолжала говорить. — Как Дмитрий Прокофьевич и обещал. 3 года и мы переехали. Дмитрий тут уже освоился хорошо. Я старалась, но привыкнуть не могу. Но он меня поддерживает, — она заулыбалась, погладив по плечу Разумихина, пока тот отходил от старого друга. Дмитрий поглядел на друга и поцеловалсч с ним, как принято, три раза по-христиански. — Брат, как ты? Что-то совсем исхудал… даже хуже чем был! — взяв руку Родиона, Дмитрий осматривал его огрубевшие, но такие же худые пальцы и костяшки. — А сколько у меня времени? — Раскольников повернул голову через плечо к сторожу. Тот уходя в сторону ответил: — Ровно час. — Ровно час… — повторил себе под нос преступник. Поглядел на родню и старался не думать о времени. Дуня говорила не так много. Рассказала немного о переезде в Омск, о том чем занимается Дмитрий, о том как добирались до острога. Информацию вполне новую, но не животрепещущую и простую до мелочей. А потом замолчала и взяла под руку, худого, немного чахлого брата и держала, боясь отпустить. Дальше говорил только Разумихин. Говорил обо всем, что знал, как и обычно. А Раскольников слушал, иногда вставляя уместно колкие фразочки. Солнце также заливало всех троих лучами. Прошло не больше часа, но времени было мало. — Вот когда маменьку схоронили, (Разумихин почему-то называл покойную Пульхерию Александровна «маменькой», но никто не был против) я дал себе слово переехать ближе к тебе, Родя. Вместе справимся! А потом с Порфирием болтали. Он, черт его дери, хитрый. Знал, что в новом законе, мол лазейка есть, выпросить свидание с каторжником можно. Ну я и начал допытывать что и как. И мы тут. — он посмотрел на Дуню, та кивнула немного грустно. Раскольников глянул на сестру. Та поцеловала его в щеку, уложила волосы и прижалась к руке Родиона. — Дмитрий хотел с тобой один поговорить. Братец, не знаю когда увидимся… Мы с тобой рядом. Помни, моя любовь к тебе безгранична, невзирая кто ты. Для меня ты навсегда милый Родя. — она поцеловала его в другую щеку и покорно отошла, поправляя платок. — И я тебя люблю, Дуня, — улыбаясь с таким сладким теплом на душе повторил он свою мысль вслух. Мед разбился на сердце, когда сестра мило улыбнувшись кивнула в ответ. Раскольников глянул на друга, а тот быстро схватил его за руку и притянул к себе с какой-то странной силой, — Ты чего это? — нахмурился Родион. — Родя, а ну скажи мне где ты живёшь? Нам бы место где никто не видит и не слышит. — Разумихин был нелеп, когда старался говорить тихо, но сейчас был серьёзен как никогда. Его темные глаза глядели вглубь серьёзно, как никогда. — А… раз так, идём. Раскольников повёл Дмитрия в сторону совсем дальнюю от ворот острога. Он привёл друга к шаткому и ветхому домишку. Стены были немного дырявыми, окна еле держались на своих местах и дверь предательски скрипела, когда её открывали. Зайдя внутрь, мебель ничуть не радовала: такая же ненадежная и жалкая. Но кому как не бедным студентам привыкать к таким условиям? Разумихин сел на кровать и посадил рядом Раскольникова, долго глядя ему в глаза. Его большая сильная рука не хотела отпускать этих худых пальцев. — Родя, я тебя попрошу об одном. Ты не говори никому. Поклянись! — последнее Разумихин выпалил тихо, но особенно серьёзно и даже нервно. — Клянусь, клянусь, что уж тут. — нахмурился Родион, хотел было убрать руки, но сильная рука друга не выпускала. Прошла минута в тишине. Даже две. Дмитрий выпустил худую руку из своей, но все так же проницательно глядел. Он погладил плечо, и вдруг Родиону стало так тепло в этом месте. Да, июль в Сибири не холодный, но дело было не в этом. Тепло шло изнутри. Такое трепещущее и живое. Но тут же Раскольников сосредоточился. Что-то с его другом было совсем не так. — Ты исхудал совсем. Да и в лице изменился. Брат, а давно я тебя таким не видел. Радуешься тут, вон даже улыбался, я видел! — посмеялся Дмитрий, поглаживая плечо. У Раскольникова странно защекотало под сердцем. — Димочка, что не так? — тихо спросил Родион глядя в глаза напротив. Те резко загорелись огоньком, брови привстали, а рот открылся от удивления. Рука немного сжалась на плече. — Как ты меня назвал? — продолжали они диалог шепотом. — Дима, Димочка. Какая разница? Ты хотел говорить и требовал от меня клятву, а ради чего? — Родион хмурился, поправляя волосы. Они назло лезли в лицо. А лицо напротив, немного заросшее, улыбалось. — Слушай, брат, я думаю ты не был виновен. Ты был болен, — рука медленно сползает с плеча и с Родиона вообще. Он продолжал, кажется еще тише, чтобы ни единый человек не слышал их, — И я болен. Но похуже твоего. Ты пойми я ж на всё ради тебя готов. Я ради тебя, что угодно сделаю и защищу тебя как смогу. Это ж я придумал, чтоб мы с Дуней ближе к тебе приехали, — не без стесненения Разумихин глядел на тёмные глаза перед ним. — Родя, я тебя люблю. Разумихин приложил ладонь, некогда лежащую на плече преступника, к его губам. Родион сначала не понял, но потом заметил, что лицо собеседника все ближе. Тот через руку хотел передать поцелуй прямо в губы. Разумихин делал все не так рвано-резко как обычно: рука его легла нежно и мягко, боясь испугать Родиона, двигался он медленно и плавно. Длинными тёмными ресницами прикрыл стыдливые глаза. Но закончилось все гораздо более рвано и резко. Стоило лишь Раскольникову подать признак жизни и набрать воздуха, как тот тут же убрал руку и откинулся назад, почти упав. — Спросишь зачем женился, раз такой.больной? Я. я и сам не знаю. Дуня — моё единственное спасение. Она — ангел. Она твоё милое отражение. Твоя копия прямо… А она знала… она. многое сразу узнала. Умная, прямо как ты! Ты уж меня прости, братец, я говорю я болен. А кто узнает, меня ж сразу к тебе сюда. А твою сестру я одну ни за что не оставлю! Я обещал… — Дмитрий Прокофьевич был перебит тем, что его руку притянули к губам, а тело само соьой потянулось за рукой. Сухие, тонкие губы дотронулись до тыльной стороны ладони, оставив мокрый след. Лица их стали уж слишком близко. Разумихин встрепенулся, как воробей после дождя, рука его ослабела и была поддатлива и мягка, настолько что странным образом оказалась на плече собеседника, так близко к шее, что понемногу утопала в волосах. Второй ладонью он прикрывал рот, краснея каждый момент. — Убери руку, — шепотом скомандовал Раскольникова. Дима не мог не послушаться. А как только сделал почувствовал лёгкое прикосновение к своим губам, другими, тонкими, сухими и родными. Разумихин ухватился за чужую шею и зажмурил бессовестные глаза. — Успокойся, нас никто не видит, — отстранившись на секунду от милых, немного пухлых губ, шептал Раскольников, — Дима. — он снова прильнул к губам, немного улыбаясь и чувствуя как чужие губы становятся поддатливей, как рука гладит его шею. Раскольников не знал, что делать, но делал как чувствовал. Дмитрий лишь старался не упустить момент, в приятном волнении целуя в ответ. Где-то под сердцем разливалось что-то весенее и трепетное. Такое приятное и щекочущее, такое нежное и острое. Это была любовь. Раскольников отстранился первым, погладил щеку сидящего напротив, и обвил руками его плечи и голову. Недоуменными глазами Разумихин глядел на него, стараясь хоть что-то понять, хотя вроде бы и не был в хмельном бреду. Раскольников долго не признавался в этом самому себе. Больше чем по семье он скучал только по Разумихину. И пусть он всегда воображал, что справился бы и без него, но умом знал, что это не так. Без Разумихина он бы в первый же день в Питере прыгнул с моста, а может и повесился. Родион знал, что любит Дмитрия, а тот любит его. Но выражать такое в словах было на грани безумия и нарушения закона. Но Раскольников рискнул. — Я люблю тебя, Дима. Я очень скучал.