Остаться

на пару часов я влюблённый дальтоник,

различающий только цвета любви.

«знаешь, бриз» лампабикт

— А вы знали, что в этом лесу обитают русалки? Треск огня, как треск костей, греет плоть. Проникает под кожу и селится неисчерпаемым теплом. Чонсу щурится от кусачих искр, вздымающихся от дров костра, и кутается в кофту. Даже в летний вечер холод проедает конечности. — Заканчивай брехню, — закатывает глаза Сынмин и пинает Джуёна обнажённой шортами коленкой (и как ему не холодно?) острой до рези. — Никаких русалок не существует. — А вот и существуют! — тот насупливается. — Они выползают из воды в полночь и из ревности утягивают за собой в озеро влюблённых парней! Пугающий шёпот Джуёна мурашками вонзается в кончики замёрзших пальцев. Конечно, всю эту глупую историю он выдумывает только ради того, чтобы напугать впечатлительного Джисока, который весь вечер хвастается совместными фотографиями со своей девушкой. — Эй, прекрати! Ты просто завидуешь, — Джисок тоненько фыркает, выдавая свой испуг с головой. — И вообще, русалок здесь точно нет. А вот лешие… И Джисок с Джуёном пускаются в сказочные баталии, выдумывая несусветные небылицы и не замечая никого вокруг. Гониль лишь хихикает украдкой и жарит пузырящийся зефир на костре, передавая палочки с подгоревшим шедевром походной кулинарии по кругу. Сынмин подпаливает свои едкие сигареты прямо от пламенеющих дров, со смаком раскуривает (и тоже иногда передаёт по кругу). А Чонсу молча глядит на друзей и каждый раз возвращается трепещущим взглядом к скромно улыбающемуся Хёнджуну. Он — красивый. В самом естественном смысле. Чонсу бесстыдно залипает. На ямочки от скромной улыбки, на смуглый румянец от выпитого пива и взбалмошной юности в перепонках, на тонкие пальцы, плетущие фенечку из высокой травы, на живые глаза с отблеском огня и на зарытое в недрах рёбер сердце, просвечивающее сквозь нежное: — Тише, всех русалок и леших распугаете, — мягким тоном осаждает друзей Хёнджун и щурится в лукавом смешке. Джуён напоследок показывает язык Джисоку, и спор затухает, как сгоревшая дотла спичка. Этот летний вечер зудит уютом где-то в диафрагме: затаившееся средь деревьев озеро молчаливо играет журчанием, шестеро отчаянных в своей искренности друзей на берегу жгут костёр и свои сожаления. Такая романтика никогда не выйдет из моды. — Сынмин, одолжи, пожалуйста, — в умиротворённой тишине голос Хёнджуна (органичный в своей нежной покровительственности) звучит так правильно, что хочется накрутить его на виниловую пластинку и заслушивать до скрежета патефона. Тлеющая сигарета, обглоданная пятью ртами (Чонсу никогда не присоседивается к курящим друзьям), плавно переходит в юркие пальцы Хёнджуна и скрывает его лучистый взгляд за ментоловой дымкой. Молчание лелеет уши. Чонсу, продавливая подбородком яму в поджатых коленях, незаметно начинает напевать что-то медовое, что-то из безоблачного детства — про добро и дружбу. Никто не прерывает. Лишь Гониль, словно в такт мелодии, произносит умиротворённо: — А я отчислился. Уеду к родителям и стану фермером. Они такие юные и такие глупые — потому не удивляются и не насмехаются. Чонсу продолжает напевать, взглядом поощряя безумное решение Гониля, и тот улыбается шире. — У нас будет скидка на твою морковь? — почти без издёвки интересуется Сынмин и с заглушенной печалью смотрит на выкуренный труп бычка в зубах Хёнджуна. Гониль кивает, Джисок спрашивает про голубику, а Джуён прихлопывает очередного кровожадного комара. Чонсу прекращает бормотать детскую песню, и решение расходиться назревает спелым ньютоновским яблоком. Солнце давно закатилось за горизонт, погрузив шелестящий лес в холодную темноту. Даже лягушки на озере спят, не елозя по ушам своими скрипучими опереттами. Слегка поодаль дремлют разбитые корыта двух машин, на которых друзья приволоклись, а палатки учтиво колышутся на слабом, но пронизывающем ветру. Чонсу знает — это один из тех моментов, который спустя долгие годы будет терзать грудь ностальгией и щипать глаза всеобъемлющей любовью. Весь этот вечер скребётся несмышлёным котёнком о грудную клетку, выедая режущимися клыками мякоть сердца. До кровомажущей улыбки. В интимной шуршащей тишине они разбредаются по трём кособоким палаткам. Воздух свербит в носу полуночной свежестью и отрицанием человечества. Усмехаясь своим безумным мыслям, Чонсу укутывается в проеденный дырами старости плед и довольно жмурит глаза. Зловещий гогот совы. Шёпот клёнов. Морозец земли. Не спится. Лежащий под боком Сынмин, вопреки своему образу принца-недотроги, храпит громче атомной электростанции. Чонсу ворочается, морщится, считает овец, дышит и квадратом, и овалом, и шестиугольником — ничего не помогает. Сон постоянно ускользает, играя блеском песка меж пальцев и мучая своим призраком несколько долгих часов. И тут — будто специально — жужжит молния палатки, и чья-то лохматая голова потрошит её спёртую внутренность. — Пойдём смотреть рассвет, — в своей мягкой покровительственной манере то ли спрашивает, то ли констатирует Хёнджун. Его шёпот тонет в храпении Сынмина, но Чонсу не нужны слова, чтобы понимать. Одеваться не нужно — он и не раздевался после костровых посиделок до поздней ночи. Выходя из душной палатки, Чонсу ощущает душевное облегчение. Словно жёлтые одуванчики заменяют плевру, позволяя свободно дышать. — Ты тоже не спал? — понимающе кивает Хёнджун, проходя по узкой тропинке сквозь частокол осин и россыпи незнакомых грибов. — Сынмин так храпит, что тут и беруши не помогут, — усмехается Чонсу. Но дело не в Сынмине. И они оба это знают. — А Джуён вечно всякую лабуду бормочет во сне, ребёнок, ей-богу! — ноги уводят глубже в чащу витиеватыми дорожками, на которых невозможно умоститься вдвоём. Приходится идти друг за другом. По правде сказать, Чонсу понятия не имеет, куда Хёнджун его ведёт. Но он слепо вверяет себя без остатка. С Хёнджуном всегда так — беззаветно. И почти без слов. Им не нужно физическое проявление чувств, когда всё говорят отстуки сердцевин с вырезанными ножом откровениями. Наконец лес расступается, перед глазами вырастают спины холмов, а узкие тропки сменяются ровной нивой колышущейся травы. Чонсу продолжает покорно следовать за слегка косым в плечах Хёнджуном и молчаливо слушать его редкие словесные выпады. — Знаешь, идея трансгуманизма такая бредовая. А ещё, наверное, опасно ходить по железнодорожным путям, но мы с братом как-то ходили. Представляешь, его чуть поезд не сбил! — хаотично изрекает тот, изящно взмахнув тонкой кистью и разрубив мглу надвое. — И всё-таки наркотики зло. Предрассветное марево вязнет в глазах, как варенье из тьмы и бледно-розовых проблесков. Чонсу слушает Хёнджуна, а тот иногда взрывается еле связными предложениями, как фейерверком, и замолкает на пару минут. Добравшись до вершины крутого холма, они оба немного задыхаются. От летнего суморочья в гландах. Вокруг — громкая, наполненная звуками тишина. То дятел сонно застучит, то лягушка проскрежещет, то трава всколыхнётся от резвого ветра. Громче всего звучат мысли: стучат, стучат. Но их не нужно озвучивать, чтобы понять друг друга. Чонсу видит, как Хёнджун ныряет в трепещущую ниву холма, и усаживается рядом с ним. — До рассвета минут двадцать, — озвучивает Хёнджун, привалившись своим костлявым плечом к чужому: мягкому и уютному. — Подождём. И они ждут. Даже — поджидают. Словно устраивают засаду сонному солнцу, которое вот-вот лениво прольёт галлоны света на весь мир. Вдруг Хёнджун нарушает их партизанскую идиллию копошением и обвивает запястье Чонсу той самой травяной фенечкой, сплетённой у костра. — Она очень красивая, — со светлой тоской говорит Чонсу, рассматривая яркую на фоне бледной кожи зелень. — Жаль, что скоро завянет. Или порвётся… — Ну и пусть, — Хёнджун просто пожимает плечами и сплетается своими тонкими пальцами с чужими: мягкими и уютными. — Я новую сплету. Вещи вообще такие бессмысленно хрупкие! Человеческие чувства куда важнее. Вот их сплести заново нельзя. Они соглашаются, не разрывая рук. Греются кожа о кожу, электризуются счастьем, роняют улыбки невзначай. И вот стреляют на поражение первые лучи. Кровавые, пропитанные сукровицей тысяч богов-солнц, которых выдумывает человечество. Богов, которые заперты в посмертии и вечности только для того, чтобы такие глупые романтики, как Чонсу и Хёнджун, смотрели на рассвет бесконечным летним утром, равным одному субтильному мгновению. Солнце любит кровь. Чонсу не замечает времени, не отмеряет шаги до огромного светила, не оценивает важности момента. Он только неотрывно смотрит на сырой, кровящий по бокам восход и произносит: — Будем вместе? Звучит с робкой надеждой и непреклонным отчаянием. Чонсу ощущает жар острых пальцев, пропитанных запахом ментола напополам с полынью, в своей руке и продолжает стёсывать роговицу о солнечные лучи. — Всегда были. И будем. Взглядами они не встречаются. Не целуются. Они никак не меняют положения восковых тел, плавящихся от крадущегося на цыпочках августовского зноя. Им не нужно. Они продолжают неподвижно сидеть, обвившись конечностями и сердцами, вслушиваться в грудной трепет и всматриваться в залитую смущённым золотом даль полей и лесов. Рассвет уйдёт на восток. А они останутся здесь.