***
10 августа 2024 г., 00:00
Первый раз был случайностью.
Просто соскользнула рука во время обыденной миссии. Едва ощутив это, Диего крепко обхватил нож и с невероятной точностью метнул во врага. У него не было времени подумать: «Я порезался. Со мной такое впервые». Не было времени возненавидеть себя за эту ошибку. Взглянуть на ранку.
Лютер впечатал врага в пол. Диего подошёл забрать нож.
***
Второй раз случайностью не был. Диего и не помнил о порезе, пока не стал переодеваться тем же вечером. Пока не стянул с себя свитер Академии, обнажая тонкую красную линию поперёк запястья. Вокруг слегка размазалась и уже засохла кровь. Всего пара капель. Он смотрел на неё и не мог вспомнить, когда его умудрились ранить. «Ой, точно, рука соскользнула. Я и забыл уже». Он осторожно прикоснулся к порезу. Больно не было. Диего нахмурился и вытянул руку к зеркалу, изучая рану в отражении. С такого расстояния она была почти незаметна. Он не знал, зачем сделал это. Понятия не имел, о чём думал. Если вообще думал, когда взял c полки нож. Тот уже был отмыт после миссии. Забавно: свои ножи он всегда мыл до того, как принять душ самому. Лезвие блеснуло в тусклом свете ванной. Прижатое к запястью оно разительно выделялось на фоне его нежной кожи. «Наверное, я сплю». Лёгким движением руки над первым порезом возник ещё такой же. Диего сразу же вздрогнул: «Ну или не сплю. Чёрт, больно ведь». Он отбросил нож обратно на полку, и тот соскользнул в раковину. Порез вышел неглубоким, но кровь уже выступила. «И чем я думал?» Раздражённо он разделся до конца и раздражённо встал под душ. Раздражённо отмыл пот и кровь, раздражённо помыл голову, раздражённо принялся ждать, пока запястье не перестанет изнывать болью. Ему было четырнадцать.***
Следующий раз произошёл почти год спустя. Не был случайностью и он. У него шла кровь. Он вытер нос тыльной стороной ладони, пятная и так осаднённые костяшки. Губа отозвалась болью и металлическим привкусом. — Соберись, Номер Два, — прозвенел Реджинальд через весь тренировочный зал. — Номер Один побеждает тебя всю неделю. Диего взглянул на него, а затем снова на абсолютно невредимого Лютера, готового к бою. Он всосал кровь из губы и принял боевую стойку вопреки боли во всём теле. Лютер замахнулся кулаком, от которого Диего без труда увернулся, тут же пригибаясь и подсечкой сбивая Лютера с ног, не давая тому и шанса на продолжение наступления. Он оседлал его, изо всех сил вжимая в пол. Всё как всегда. Диего был вдвое быстрее Лютера, а Лютер всегда нападал первым. В девяти случаях из десяти Диего удавалось получить преимущество. Однако Лютер был силён. Гораздо сильнее его. Это же его чёртова суперсила, в конце концов. Диего просто не мог удержать его на полу достаточно нужное для победы время. Это было буквально невозможно. И всё же Реджинальд настаивал на этом каждый божий день. Когда он впервые поставил Лютера и Диего в рукопашную, Клаус отметил, что Диего не может использовать свою силу, а Лютер не может не использовать свою. Мужчина лишь отмахнулся от него. Оба мальчика ничего не могли с этим поделать, но все шансы были против Диего. Он был обречён на провал и за это же наказывался. Должно быть, у Реджинальда Харгривза была некая причина заставлять своего названного сына испытывать столько ментальной и физической боли. Однако он её так и не назвал. Да и не собирался. Лютер пнул Диего в живот. Из лёгких выбило весь воздух, и он согнулся пополам, задыхаясь. Лютер спихнул его с себя и уже сам вдавил в пол со всей силой. Диего был целиком и полностью беспомощен. Реджинальд закончил отсчёт. Лютер поднялся и предложил Диего руку, которую тот отбил в сторону, нетвёрдо вставая на ноги. Он не мог сделать глубокий вдох. — Номер Два, — Реджинальд сложил руки на трости, — останься. Остальные свободны. Эллисон, Клаус и Бен стремительно покинули зал. Лютер взглянул на него с извиняющимся видом и вышел вслед за ними. Диего нахмурился. Лютер был не виноват, однако Диего всё равно ненавидел его. Ненавидел то, как тот заставлял себя чувствовать. — Подойди. Диего захромал к нему. Он знал, что услышит, ещё до того, как отец произнёс это вслух: — Я разочарован, Номер Два. Ты продолжаешь проявлять отсутствие стойкости в рукопашных схватках. Я ожидаю от тебя лучшего. — Я не могу победить Лютера... — Недостаток усилий не оправдывает неудачу вследствие недостатка мастерства, Номер Два. Болезненно обжигающее раздражение занялось внутри Диего. — Это н-не имеет с-смысла! Он с-сильнее... — Лучше молчи, если не можешь говорить нормально. Хоть Диего и слышал это с завидной частотой, слова эти каждый раз причиняли боль. Он ведь не специально заикался. И вообще, на его личный взгляд, он хорошо справлялся — ныне он запинался только когда был в расстроенных чувствах. Но как же ему было больно выслушивать попрёки за то, что он так старался подавить. — Ты убедил себя, что не можешь победить Номер Один из-за его силы, — продолжил Реджинальд. — Но это лишь жалкое, постыдное оправдание. Он просто лучше тебя. Тем не менее я ожидаю от тебя большего. Свободен. И Диего вышел.***
Диего стоял в ванной комнате, сжимая край раковины до побелевших костяшек. Дыхание сбилось до кратких, но частых вдохов. Он погряз в панике и не понимал отчего. «К-как же г-г-глупо», — всхлипнул он, не зная, что делать. Тревога застала его врасплох, разгоняя адреналин по трясущемуся телу, словно он спасался бегством, да вот только никто за ним не гнался. Не давая себе в этом отчёт, Диего дрожащими руками достал из кармана нож. Чувствуя себя марионеткой, повинующейся натяжению нитей, он поднёс его к запястью. И с силой резанул, распарывая кожу острым, как бритва, лезвием. От боли тут же перехватило дыхание, а белый мрамор окропило кровью. Порез вышел глубокий. Гораздо глубже, чем он рассчитывал. «Ох бля», — вырвалось у него. Однако вместе с этим он ощутил необыкновенное спокойствие. Дыхание выровнялось. Откровенно говоря, он был даже заворожён тем, как кровь струилась по его ладони прямо в раковину. А затем ему стало стыдно. Рану он промыл и заклеил пластырем. После чего глубоко вздохнул и посмотрел на себя в зеркало: «Это был последний раз».***
На следующий день Лютер снова выбил из него всю душу. А Диего снова ворвался в ванную. Сорвал пластырь и пронзил взглядом отчётливо-красный порез, только чтобы сразу же вытащить из кармана нож и вспороть кожу ещё раз, но чуть выше. Он зашипел сквозь зубы, однако вновь ощутил, как тело успокаивается, пока кровь стекала ему в ладонь, формируя лужицу. Диего смыл её горячей-горячей водой. На следующий день Лютер сломал ему ребро, вновь впечатав в пол. Диего вскрикнул от колющей боли в левом боку и перевернулся, тяжело дыша. — Чёрт, прости, ты в порядке?! — виновато навис над ним обеспокоенный Лютер. Диего лишь оттолкнул его и неловко поднялся на ноги, держась за бок. Было невероятно больно. Лютер начал было снова извиняться, как, словно по команде, Реджинальд завёл всем знакомую речь о том, что тот не сделал ничего плохого, а травмировался Диего исключительно из-за собственной слабости. Впервые в жизни он покинул тренировочный зал без разрешения, игнорируя крики Реджинальда за спиной: «Вернись немедленно, Номер Два!» Диего лишь не глядя отмахнулся от него. Он закрылся в ванной комнате, всё ещё держась за левый бок, и зубами отодрал пластырь с руки. А затем вытащил нож и перенаправил острую боль с рёбер на запястье. Третий порез лёг прямо над предыдущими двумя, формируя аккуратный столбик. Удивительно, но было в этом что-то отрадное. Что ещё более удивительно, было не так уж и больно. Почти даже приятно. На следующий день он поступил так же. И на следующий. И на следующий. И на следующий. И на следующий. И на следующий. И. На. Следующий.***
Однажды Диего поссорился с Реджинальдом. Если честно, то к тому мгновению, как он оказался в ванной, он уже успел забыть, с чего всё началось. Злость и безысходность переполняли его. Всё в итоге сводилось к одному и тому же, всегда: Диего был недостаточно хорош для Реджинальда, как бы сильно он ни старался угодить, задобрить, заставить полюбить его. Это было невозможно, и Диего не мог больше этого терпеть. Он уже настолько проникся новой привычкой, что, охваченный эмоциями, забыл закрыть за собой дверь. Он сбросил рубашку и приставил к бицепсу нож, который теперь хранился в шкафчике, после чего ударил им по коже, словно зажигая спичку, а на деле запуская горячий поток крови вниз по руке. Зачарованный, он не мог отвести от него глаз, ожидая типичный прилив удовлетворения. — Диего? Он резко обернулся, бессознательно спрятав раненую руку за спину. В дверном проёме стоял Бен, нахмурившись и закусив губу. — Никому не говори, — попросил Диего, стараясь не дать отчаянию просочиться в голос. У него не получилось. Бен открыл было рот, но тут же закрыл, нахмурившись ещё сильнее. Диего глядел на него с истошно бьющимся от нервов сердцем. Наконец, Бен кивнул и молча ушёл. Диего повернул кран, и вскоре вода, омывающая его руку, обратилась оранжевым.***
Шмяк. Шмяк. Шмяк. Три ножа, три цели. Все в яблочко. Диего и сам не знал, зачем так навязчиво тренировался. Не сказать, что ему это сильно нужно было — управление траекторией полёта всё-таки его фишка как-никак. Если он хотел попасть в яблочко, он попадал. Всегда. И всё же... И всё же он каждый день часами отрабатывал движения в тренировочном зале: поставить ноги шире плеч, ощутить центр тяжести, колени согнуть, найти мишень, сохранять равновесие, прицелиться, вытянуть руку и хлестнуть. Шмяк. В яблочко. Диего принялся собирать ножи. Вытащив из мишени последний, он почувствовал, что в зале есть кто-то ещё, и сузил взгляд, крепче сжав ножи в руках. Третий был на поясе. Четвёртый, пятый и шестой — закреплены на бедре. Седьмой, восьмой — в обуви. Ещё тридцать шесть — скрыты за вазами и портретами по всей Академии. Сорок пятый находился в ванной. — Это я, — появился из-за дверей Бен, подняв руки в знак капитуляции. — Не кидайся. Диего расслабился и убрал ножи на пояс: — Я и не собирался. — Ты метнул нож Лютеру в голову всего два дня назад, — напомнил Бен. — Ага, — пожал плечами Диего, отодвигая с лица слипнувшиеся от пота волосы. — Но он это заслужил. Да и уж поверь мне, я бы попал, если б хотел. А так лишь предупредил. — Предупредил? — Чтоб не выбешивал меня. — Как по-взрослому, — отметил Бен. — Я не собирался бросать нож тебе в голову, — сказал он, так как чувствовал, что это важно проговорить. — Я ведь знал, что это ты, — а вот это уже было ложью, но главное ведь — намерение. — О, я польщён. Теперь я буду спать слаще со знанием того, что мой брат не убьёт меня во сне, — улыбнулся тот. Он закатил глаза, но не удержался от ответной улыбки. Бен был неоспоримо лучшим. Диего отвернулся, собираясь снова поразить мишени. — Ты себя убьёшь? И тут же остановился. По спине пробежал холодок. Он медленно развернулся к брату, что уже не улыбался. — Я никому не рассказал, — жалко выдавил Бен, спрятав руки в карманы. На Диего он не смотрел. — О том, что произошло в ванной неделю назад... Я никому не рассказал, потому что ты попросил. Но... я должен сделать хоть что-то, я должен сказать хоть кому-то... — Отцу наплевать, — прервал его Диего. — Ты и сам знаешь. — Отцу — да, — медленно согласился Бен, — а вот маме — нет. — Бен, пожалуйста, не надо. Она не поймёт, она не запрограммирована на подобное, ты лишь расстроишь её... — Тогда Пого, — горячо продолжил тот. Диего любил Бена, правда, однако сейчас более всего он хотел, чтобы тот ушёл. — Наши братья, сёстры. Нужно рассказать хоть кому-нибудь. Пожалуйста, Диего. Прошу, — закончил Бен уже шёпотом. И Диего почти сломался. Но всё же подавил нарастающую панику и выдавил: — Н-нет. Как же тяжело было разговаривать, когда его переполняли эмоции. — Почему? Он не знал. Бог свидетель, он и понятия и не имел, почему не хотел рассказывать, почему не хотел остановиться, почему вообще начал. «Облегчение» и «Боль» — он давно пересёк черту, отделявшую их друг от друга, впоследствии размазав её, словно кровь. Бен тяжело вздохнул и потёр переносицу: — И что мне тогда делать? Я не могу просто оставить тебя вот так! — Иди п-п-помогай к-к-кому-н-н-нибудь д-д-другому. — И кому же? Что может быть более срочным, чем это? — Клаус, — предложил Диего. Бен всплеснул руками: — Да он наверняка плескается в ванной под кайфом. Клаус, может, и в жопе, но есть большая разница между тем, чтобы время от времени жрать наркоту, и тем, чтобы резать себе вены. Диего сильно вздрогнул. Бен снова вздохнул, уставившись в пол. — Слушай, — начал он спустя какое-то время, — прости. Я не должен был так говорить. Однако такова правда, ты и сам понимаешь, — он помедлил, прежде чем продолжить: — Предлагаю компромисс. — Диего лишь кивнул, даже не пытаясь говорить. — Я никому не скажу, если ты пообещаешь мне, что в следующий раз... и вообще каждый раз, когда тебе захочется навредить себе, ты вместо этого обратишься ко мне. Неважно, будет это днём или ночью — я всё равно не сплю, — всегда обращайся ко мне. Но если ты ещё хоть раз порежешь себя снова, то будь уверен, я об этом узнаю и позабочусь о том, чтобы узнали и все остальные. Все, Диего. Согласен? Диего не знал, злиться ему или плакать — Бен ясно дал понял, что выбора у него особо не было. Поэтому в конце концов он кивнул: — Согласен.***
Диего лежал на кровати и пялился в потолок, стараясь не обращать внимания на зуд в пальцах. Он повернулся лицом к прикроватному столику: восемь ножей, что он всегда носил на себе, выстроились в аккуратный ряд в свете луны. Что ему было вытянуть руку и взять один — а потом всего разок провести по предплечью и расслабиться... Всего один маленький порезик, просто для того, чтобы заснуть. Но он дал Бену обещание. Впрочем, его вынудили шантажом. Он с силой сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боли почти не было, как и удовлетворения. «Всего один порезик... большего и не нужно. Не обязательно на руке, можно на бедре. Там, где Бен при всём желании не увидит». Но риск был слишком высок. Неизвестно, что будет, если Бен всё-таки узнает и расскажет всем остальным. Может, им будет плевать. А может, попробуют что-то сделать, чтобы он перестал себя резать. В расстроенных чувствах, он снова перевернулся. Вдруг до него дошло — ему в любом случае придётся перестать. Бен это так не оставит. Диего может либо прекратить сам прямо сейчас, либо его заставят прекратить позже. Чёртов Бен. Диего встал с кровати и, мягко ступая босыми ногами, вышел в коридор. Легонько постучал в дверь Бена, и мгновение спустя та открылась. Хоть брат и предстал в нежно-голубой пижаме, он точно не выглядел так, словно его только что разбудили. С нечитаемым выражением лица он впустил Диего внутрь. Тот сел на край постели, собрав колени под себя. Бен сел напротив. Всё в полной тишине. Диего принялся ковырять дырку в своих штанах, как вдруг Бен взял его за руку. Диего поднял на него взгляд, однако тот смотрел лишь на его руку, слегка повернув её так, чтобы обнажить запястье. Диего ожидал, что тот закатит ему рукав. Но вместо этого он указал: «Сними рубашку». В груди вспыхнула толика ненависти к Бену, тут же утонувшая в море ненависти к себе. И всё же он повиновался. Едва касаясь, Бен провёл пальцами по шрамам и недавним порезам, что шли слишком ровным столбиком от запястья к плечу, каждый на одинаковом расстоянии от другого. Бен прикусил губу. С запоздалым ужасом Диего заметил, что в глазах брата встали слёзы — он вот-вот разрыдается. «Ну уж нет, даже не думай...» — Ты себя убьёшь? — в этот раз Бен произнёс это шёпотом. — Нет, — искренне ответил Диего. — Хорошо. — И осторожно отпустил его руку так, как будто бы в противном случае она могла разлететься на осколки, подобно хрусталю. Бен вытер нос рукавом пижамы и повторил: — Хорошо. Потому что я не смогу с этим жить. — Прошу, не говори так. — И вот вся злость и обида на Бена за его вмешательство испарились, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. — Н-ну правда, н-не н-надо. Я и не собирался никогда... Дело не в этом. Богом клянусь. — А в чём тогда дело, Диего? На это у него ответа не было. Было лишь чувство убогости. Бен окинул его цепким взглядом и взял со столика рядом толстенный учебник по истории, и пролистал его до вопросов к двенадцатой главе. — У меня есть основания полагать, что завтра отец устроит нам внеплановый тест. — Вот ублюдок. — Ну, об этом они хотя бы могли говорить свободно. Бен кивнул: — Прогонишь меня по вопросам? — Да. Да, давай, — и Диего забрал у него учебник.***
Подобные встречи стали постоянными. Каждую ночь Диего лежал в постели, неустанно ворочаясь, пока это не становилось невыносимым, и тогда он переходил в комнату к ждущему его Бену. Они не говорили об истинной причине этих визитов. Они больше никогда не затрагивали эту тему. Вместо этого они обсуждали всё остальное, делали вместе домашку, играли в игры. И так продолжалось сначала неделю, потом месяц, два. Они ни разу не обмолвились об этом в дневное время; не рассказали и остальным. Совместные часы поздно ночью и рано утром остались их секретом. Самым безумным оказалось то, что это действительно помогло: каждую ночь Диего хотел порезать себя, но так и не порезал, потому что каждый раз шёл к Бену и сидел с ним так долго, что в итоге у него либо слипались глаза от усталости, либо проходило само желание навредить себе. Пару раз он был на волоске от того, чтобы сорваться: два-три раза он прикладывал нож, однако так и не резанул. Он сдержался, однако не ради себя, а ради Бена. Он ведь обещал. Шрамы начали заживать — спустя три месяца большинство из них сильно побледнело, и Диего снова начал ходить в коротких рукавах. Он всё ещё на всякий случай старался не разворачивать левую руку отметинами наружу, однако и беспокоиться, что их заметят, практически перестал. И он не только прекратил причинять себе вред, но и в целом чувствовал легче. Он всё ещё ненавидел отца и Академию, однако это более не распространялось на каждую минуту каждого дня. Он выдерживал занятия и миссии, и иногда даже Лютера. Что важнее, большую часть времени он выдерживал самого себя. Постепенно его настроение становилось лучше. Ему становилось лучше. А затем Бен умер.***
Диего сидел на своей кровати, один. Воспоминания о последних днях размывались: почти всё время он пил в спальне Клауса, однако сегодня Эллисон разбудила их с утра пораньше, потребовав протрезвиться до похорон. Клаус исчез сразу после ужина — наверняка закинулся где-нибудь наркотой или же просто вернулся в свою комнату бухать, пока Эллисон с Лютером зажались в укромном уголке поплакаться друг другу в жилетку, а Ваня справлялась у себя либо на кухне с мамой. Диего остался сам по себе. Пять месяцев. Уже пять месяцев он себя не резал. Он так хорошо держался. Но теперь у него не было Бена, что сдержал бы его прямо сейчас. Как и множество раз до этого, он зашёл в ванную и раскрыл шкафчик. Нож всё ещё был там. Вот оно, доказательство того, что ничего он на самом деле не прекратил, а лишь отсрочил ради своего брата. Ради, сука, Бена. В этот раз он исполосовал себя с особым рвением.***
Когда Диего было двадцать два, кое-кто ещё узнал. Он целовался с Пэтч, что прижимала его к стене в пустом классе полицейской академии. И он настолько увлёкся, что не увидел ничего плохого в том, что она скользнула руками ему под рубашку, чтобы вскоре отбросить её в сторону. Диего уже приподнял её блузку, обнажая животик, как Пэтч остановилась. Диего убрал руки с ткани, что тут же прикрыла её тело обратно. — Что такое? — полюбопытствовал он. Пэтч помрачнела. Хоть обычно она и держалась с ним стервозно, он никогда не видел её такой... напряжённой. Она смотрела ему прямо в глаза, словно стараясь донести что-то, чего Диего не понимал. — Что я натворил? — он начинал нервничать. Он лично видел, как она уложила на лопатки всех учеников до единого. И только Диего остался ей не по зубам. Её этот факт доводил до белого каления, а его — заводил. Однако сейчас он был откровенно не в том состоянии, чтобы бороться с ней, поэтому понадеялся, что она не попытается напасть, ведь в этом случае он точно проиграет. — Что ты натворил? — чуть хрипло потребовала она объяснения. Диего искренне не понимал, о чём она. С раздражением Пэтч обхватила его левую руку и вывернула, выставляя на свет шрамы. Он тут же отдёрнул руку обратно, но было уже поздно. — Какого хера, Диего? — она была зла. Очень-очень зла. — Чёрт, я понимаю, что детство у тебя было дерьмовым, но какого хера? Какого... Чёрт! — и она отвернулась, скрестив руки на груди. Диего откровенно не знал, как реагировать. Такого раньше никогда не происходило: если кто-то и замечал, то ничего об этом не говорил. Кроме Бена, конечно, но это уже было не особо важно. Он чувствовал себя униженным, хотя сам позволил Пэтч снять с себя рубашку. Он просто-напросто забыл. Как он мог забыть? Переполняемый обидой, злостью и разочарованием, он поднял одежду с пола и вылетел из класса. Пэтч его не остановила. Позже она извинилась за то, что вышла из себя: — Я не то чтобы злюсь. Я просто удивилась. Такого я не ожидала даже от тебя. Что бы это ни значило. Диего лишь отмахнулся от извинений и заверил, что её можно понять и она не сделала ничего плохого. На самом деле он слегка покривил душой, потому что просто не хотел ссориться. И сразу же постарался сменить тему, однако Пэтч ещё не закончила: — Зачем? Именно этот вопрос ему всегда задавали первым делом. Именно этот вопрос он задавал самому себе. И не мог найтись с ответом. Это он и сказал ей со всей искренностью: — Я не знаю. И тогда она поставила себе цель остановить его самоповреждение. Хоть Диего и объяснил ей, что уже каким-то образом бросил это дело, Пэтч не оставляла его в покое. Она подкинула ему статьи, прислала книги и даже записала на приём к штатному психологу, к которому Диего отказался идти. Он ценил её желание помочь, правда, но это было выше её сил. И так как она ненавидела проигрывать, Пэтч продолжала гнуть свою линию, пока их отношения не развалились. Конечно, были и другие причины, но главной всё же выступало то, что она пыталась взять эту ситуацию под контроль. Взять его под контроль. Ну или, точнее, защитить его. Она хотела помочь ему. Хотела узнать и проанализировать всю подноготную его зависимости, чтобы понять её и предпринять все необходимые шаги для её подавления. Со стороны Пэтч было глупо думать, что она может понять его, однако Диего любил её за то, что она хотя бы пыталась понять. Естественно, Пэтч тоже умерла. Как и в случае с Беном, её смерть он никак не мог предотвратить. В отличие от случая с Беном, её смерть он почти предотвратил. Боль потери отозвалась в нём готовностью снова взяться за нож, да только в этот раз у него не было на это времени из-за чёртового апокалипсиса. Так держать, Ваня.***
Пообвыкнувшись в лечебнице шестидесятых, Диего пришёл к мысли, что, пожалуй, ему стоило бы прописаться в психушке сразу же после ухода из Академии «Амбрелла». Хоть это место и полнилось в основном клинически больными, к числу которых Диего себя не относил, кое-что он подчерпнул из своего пребывания там. И всё же это было ему ненавистно, поэтому он с радостью свалил, когда Пятый наконец-таки нашёл его. Но парочку плюсов он тем не менее для себя выделил. Дни там состояли по большей части из групповых занятий и плетения браслетиков. Такие активности он презирал всей душой. Дальше шли индивидуальные сессии. После того как Диего арестовали и упекли в лечебницу, его полностью осмотрели. Конечно, он не давал на это своё согласие, но кому какая разница? Понятное дело, его шрамы обнаружили и тут же внесли о них заметку в медкарту. Не стоило удивляться, что эта тема была поднята психотерапевтом. Для Диего это был самый странный опыт в его жизни — и это притом, что он пережил Академию «Амбрелла», апокалипсис и соседство с Клаусом, — однако он смог открыться ласковому старому доктору. — Вам стало хуже после смерти брата, — сделал пометку специалист. — Вы сорвались? — Да. — Диего смотрел исключительно на свои сложенные на коленях руки. — На сегодня всё, Диего. — Врач положил доску-планшет на стол лицевой стороной вниз. Диего начал было подниматься, как доктор поднял руку: — Ещё один вопрос, прежде чем Вы уйдёте. — Диего нервно ждал. Тот одарил его задумчивым взглядом: — Объясните мне простыми словами, зачем Вы причиняли себе боль? — Я же говорил, я не знаю! Да и всё равно... — То, что Вы перестали, не имеет значения, — прервал его врач. — Я хочу знать, зачем Вы делали это раньше. И думаю, что Вам не менее интересно. Давайте, Диего, простыми словами. Не напрягайте голову, пусть ответ придёт сам. Спустя секунду промедления Диего услышал свой голос, словно со стороны: — Я был ребёнком. Четырнадцатилетним пацаном, которому выдали сорок пять ножей и наказали бороться с... нехорошими людьми. Но каждый божий день мне говорили, что я сам недостаточно хорош... и тогда я стал бороться с самим собой. Доктор откинулся на спинку кресла. — Вот теперь у нас есть прогресс.***
Во время их с Лайлой первого раза она ни слова не сказала о его шрамах. Может, просто потому, что уже видела их раньше: как-никак в лечебнице они все носили одежду только с короткими рукавами. А может, потому, что старалась получить удовольствие от секса с жертвой ножевого ранения. Как бы то ни было, она ничего не сказала, и за это Диего был ей благодарен. Впрочем, возможно, что она была просто сумасшедшей, которую не трогает чужая боль.***
Очередной конец света. Перезагрузка вселенной. Они выжили и сейчас лежали вместе на мятых простынях. Он бездумно поглаживал её нагое плечо. Она мягко обвела контур его челюсти кончиками пальцев, задевая чуть влажные кудри, и поцеловала его, прижалась лбом к его лбу. Их дыхание смешалось. Он чувствовал себя недостойным такой чистой близости. Однако он был достоин. Он был достоин Лайлы. И он рассказал ей всё. Она молча слушала, пока он не закончил. Выговорившись, он ждал её реакции. Лайла не вышла из себя, не начала кричать или плакать, ставить условия. Она не стала просить его прекратить, ведь понимала, что он уже давно прекратил. Не стала спрашивать «зачем», потому что знала, что это неважно. Вместо этого она лишь прижалась к нему ближе и крепко обняла. «Спасибо, что поделился», — прошептала она. Когда он показал ей шрамы, выставляя напоказ не только повреждённую кожу, но и всю свою душу, Лайла приняла их как неотъемлемую часть его самого со словами: «Я горжусь тобой». И он ей верил. Шрамы побледнели, хоть и не исчезли без следа. Ну и хорошо. Они отражали его былую боль, что отчасти всё ещё была с ним. Но и эта часть невечна.
