Зарисовки по пейрингу Розовый/Голубой карандаш.

Голубой карандаш всегда был не таким. Он был слишком тусклым для любителей насыщенного синего, того, в который можно увидеть раскрашенным небо в редкие дни, и был слишком ярким для любителей пастельно-голубого, того, который можно было найти в свете льющимся на холодную плитку. Этот голубой был другим. И он никогда не был нужен кому-то. По-крайней мере раньше. С розовым он всегда был нужен. Вместе с розовым, он чувствовал что он не цвет, для тех кто не смог найти себе в чем-то прекрасном, он чувствовал, нет, он знал что он идеальный цвет, и он был нужен. Нужен ему. Розовый будто создавал атмосферу вокруг себя, способную переменить даже тончайшие струны души, души голубого. Он любил держаться за руки с розовым. Тогда он чувствовал, что каким бы банальным он не был, каким его цвет не был простым и оттого глупым, он был любим. И был любим розовым. Розовым, который несмотря ни на что, изо дня в день приходил на место. На их место. На маленькую скамеечку, место на которой едва ли хватало для двоих, из-за чего приходилось жаться коленками, как замёрзшим голубям зимой, а иногда касаться даже плотнее. Как сейчас, когда розовый прильнул губами к щеке голубого и резким движением отвернулся, будто пытаясь убежать, убежать от этой скамеечки, от этой реальности, от этих серых домов вокруг, и остаться только с голубым. В том мире, где они смогут быть только вместе, держатся за руки, а потом розовый поцелует голубого в щеку и не отвернется, а просто продолжит смеяться, паря с ним под руку. А голубой чувствовал это. После каждого поцелуя он парил где-то далеко, там где никто не смог бы его достать, только очередной неловкий поцелуй розового, который снова выведет его, как из густого тумана, сюда, прямо на эту скамеечку, и заставит желать поцеловать того прямо в губы, впиваясь в них, будто пытаясь оторвать кусочек. И голубой сделает это. И всегда делал это. Он поцелует розового, пока тот, залившись ярким румянцем, будет жадно поглощать каждый поцелуй, он будет толкаться языком во рту голубого, он будет трогать его шею руками, он будет держатся за него, будто бы боясь отпустить, и держать того за руку, будто боясь потерять. А голубой будет счастлив. Будет счастлив, что он наконец любим, и нужен кому-то. Нужен ему. Нужен розовому. И вот их поцелуй становится томнее. Чистая любовь меняется на страсть, их языки сплетаются, а рты после нескольких секунд близости отстраняются, будто пытаясь набраться кислорода на следующий раз, и сплетаются вновь оставляя невесомую нить слюны. Они держатся друг за друга, страшась отпустить, и касаются ртами вновь и вновь, пытаясь насытиться друг другом. Они наконец счастливы. Каким бы тяжёлым не был бы день, вечером они идут сюда, и вся прочая жизнь теряет всякий вес, растворяясь в этом моменте. Моменте, когда каждый из них любит себя, и любит своего партнёра. Когда каждый из них счастлив. Когда они снова будут обниматься, и жаться к друг другу, когда они будут целоваться, и трогать друг друга. Когда они будут любить друг друга. Но только закат зайдет, и ночь полностью воссядет над городом, как голубой поспешно уйдет, на прощанье, присев на колени рядом с розовым, скажет ему что-то нежное, и наполненное любовью, той любовью, которую ещё не одно перо описать в точности не смогло. И он уйдет, выждав пару минут, будто в надежде что голубой вернётся, стоит только чуть подождать. Он сделает несколько шагов, и его мысли вновь заполнит завтрашний вечер. Вечер, когда он наконец сможет поцеловать голубого вновь.